Незабудки

      С каждым днем Феликсу становилось все хуже. Цветы начинали прорываться из тела при каждой мысли о Торисе, что уж говорить о встречах.       Пять лет прошло с того момента, как Феликс увидел робкую маргаритку, проросшую на его плече. Он не думал тогда, что сможет продержаться так долго. Обычно люди умирают года через три или четыре после появления первого цветка, если им не удается влюбить в себя или разлюбить человека, но Феликс не из таких. К концу четвертого года не покрыты цветами остались лишь голова, шея, стопы и кисти рук. Впрочем, это не так уж и мало. Врачи говорили, что Феликсу лучше рассказать, из-за кого это, хотя бы им, потому что слишком тяжело помочь человеку разлюбить кого-то, если не знать, о ком идет речь.       Феликс не мог рассказать никому, даже врачам, слишком велика вероятность, что они проговорятся Торису, и тот тогда не сможет простить себе страданий друга, а тем более его смерти, которая становится все ближе и неизбежнее с каждой минутой.       Торис был слишком заботлив. Он уделял каждую свободную минуту другу, пытался отвлечь его от боли разговорами, держал за покрытую васильками руку. Феликс не обвинял Ториса в том, что он не может его полюбить. Нельзя полюбить кого-то насильно. Тем более, Торис не знал. Каждый день он спрашивал и умолял ответить, кому же посвящены эти страдания, но Феликс оставался неизменно тверд. Захлебываясь кашлем, от которого изо рта вырывались лепестки, он каждый раз отвечал, что никто не должен этого знать. «Да, даже лучший друг. Это тотально не то, что я хотел бы сообщать кому-либо».       К началу шестого года болезни, в середине сентября, когда в самом разгаре была пора «золотой осени», которая в этот год выдалась особо дождливой, Феликс понял, что больше ждать нельзя. К тому времени он уже весь покрылся цветами: некоторые из них переплетались с волосами, некоторые обвивали пальцы, а маленькие незабудки с тоненькими стебельками были уже даже на лице. В тот день он захлебывался кашлем из лепестков каждые несколько секунд и чувствовал, что вряд ли протянет больше суток. Торис, как назло, уехал по делам и обещал вернуться только к вечеру. С Феликсом осталась подруга Ториса, Наташа, но она не давала никакого тепла и поддержки, лишь носила еду, воду, помогала откашляться и поправляла подушки. И Феликс знал, что без Ториса умирать нельзя. Знал и ждал, уже почти бессознательно, уже почти не отдавая себя отчета в том, почему он не может умереть прямо сейчас.       Торис приехал в девять часов, когда Феликс уже боролся не только со смертью, но и со сном, понимая, что во сне он умрет скоропостижно и неизбежно, не успев сказать и слова. Феликс слабо улыбнулся, еле приподняв уголки рта, и закашлялся. Столько всего надо было сказать, но времени уже почти не было.       ー То… рис… ー начал он. Его речь была похожа на речь умирающего старика, но хоть Феликс и не был стариком, он умирал, и ему можно было это простить. ー Ты знаешь… Со мной все будет тотально в порядке. Сейчас очень хочется верить в загробную жизнь, и пусть я даже попаду в ад, в этом тотально нет ничего страшного.       Торис дал Феликсу отпить воды. Надо же, даже сейчас он явно не терял ни бодрого настроя, ни этого своего «тотально». Удивительно.       Феликс говорил еще долго. Пусть каждое слово давалось ему с трудом, в его глазах, обрамленных голубыми незабудками и почему-то отдельно растущими розоватыми цветами сирени угадывался тот же самый озорной счастливый блеск, который появлялся раньше, когда Феликс галопом скакал на лошади, или когда подбивал Ториса надеть платье, или когда подкрадывался к кому-нибудь пугливому ー часто им был именно Торис ー со спины и взрывал там хлопушку.       Прошел час. Больше тянуть было нельзя.       ー Ах, да… Ты тотально виновен, чувак. Но не вини себя, потому что я недавно тут, типа, про загробную жизнь говорил, и ты как бы понимаешь, что я обижусь, если ты будешь тут убиваться. Но чел, ты меня, типа, убил. Тотально люблю тебя.       Феликс вновь стал захлебываться кашлем, но отказался от предложения шокированно рыдающего Ториса выпить воды. Он прекрасно понимал, что это не поможет.       Вместо этого, Феликс просто закрыл глаза и тут же провалился в сон: он не спал почти двое суток. Но поспать подольше ему было так и не суждено. На последнем незакрытом участке лица пробилась незабудка, будто говоря Торису, чтобы он всегда помнил своего друга и его последние слова.       Вместе с жизнью Феликса из его рта вырвалось тихое: «Не твоя вина».