С любовью.

Я открываю глаза. Постепенно взгляд фокусируется, и я начинаю различать предметы. Больничная койка, прикроватная тумба. Все белое настолько, что слепит глаза. Запястья жутко болят, руки затекли из-за того, что кисти привязаны к спинке кровати прочными жгутами. Санитар снова забыл про меня или же намеренно оставил в таком состоянии, что более вероятно. По ощущениям, я нахожусь в такой позе около пяти часов, точно сказать не могу, в палате нет этой очень нужной вещицы со стрелками, показывающей время. Придётся звать санитара. Пытаюсь закричать, но из горла вырывается жалкий хрип, губы трескаются, когда открываю рот. Кажется, будто не пил несколько суток. Точно сказать сколько, опять же, не могу. В этом месте ничего нельзя сказать точно. Сколько я тут нахожусь? Почему меня тут держат? Когда все это кончится? Кто я? Наверняка я могу сказать лишь одно: она существует. Ира стоит и смотрит на меня из угла палаты, чуть склонив на бок голову. Волосы падают на лицо, немного закрывая его, но это не мешает мне наслаждаться её красотой. Заметив, что я проснулся, она начинает улыбаться и медленно подходит к кровати. — Привет, — шепчу я. — Здравствуй, — она садится на край койки и начинает нежно перебирать мои волосы. — Тебе ещё не надоело так лежать? Руки небось затекли. Позови кого-нибудь, чтобы развязали. Я повинуюсь и снова окликаю санитара. Я не могу не подчиниться ничему, что бы она не сказала. Настолько сильно я люблю Иру. Через полминуты в палату заходит худощавый и низенький студент-практикант в униформе и развязывает меня. Не обязательно быть здоровенным амбалом, чтобы работать в психиатрической больнице. На самом деле, на должность санитара берут кого попало. Эта работа довольно трудная и малооплачиваемая, поэтому их всегда не хватает, и сюда берут всех, кто только пожелает. А чтобы связывать особо буйных, не нужно быть слишком сильным. Многие пациенты (чаще всего это те, кто должны были отбывать срок в тюрьме, но у них были обнаружены какие-то психические заболевания, или не шибко опасные шизофреники) сами предлагают помощь санитарам. За это им могут дать двойную порцию в обед или же сводить лишний раз покурить в туалет. Тут совсем не так, как показывают в фильмах. — Эй, — зову санитара, уже собравшегося уходить. — Когда меня выпустят? — Когда перестанешь её видеть, Попов. — Что ты имеешь в виду, — я недоуменно смотрю ему в глаза. — Хватит, она мертва, — безразлично говорит он. — Что ты несешь?! — я срываюсь на крик. — Это не так! Ты все врешь. Она жива! Не дослушав, Дмитрий, как гласит бейджик, закатывает глаза и спешит на выход, громко хлопая дверью. — Ир, Ира… Про что он? Почему они все повторяют одно и то же? Ты ведь жива. Да? — Ты же меня видишь, значит, я есть. Какая разница, что говорят они. Есть только мы, — она пододвигается ещё ближе и приобнимает меня. Как же я её люблю. Я верю ей больше, чем себе. Мы просто лежим и разговариваем. Она рассказывает о том, как в детстве ездила с родителями на море. Рассказывает тихо, поглаживая меня по голове, иногда приговаривая, чтобы я засыпал. Море обняло меня, закопало в пески, защекотало пятки волнами. И накрыло с головой. Я проваливаюсь в глубокий, но беспокойный сон. «Я медленно поднимаюсь по лестнице и подхожу к двери. Нащупываю в кармане ключ. В замочную скважину попасть получается не сразу. Перед глазами все плывет, бессонные сутки на работе дают о себе знать. Но, наконец, выполнив столь трудную задачу, понимаю, что дверь открыта… Наверно, девушка просто забыла закрыть ее. Захожу в прихожую, яркое утро светит из комнаты. Сейчас около семи часов, Ира, должно быть, проснулась и уже собирается на работу. Дверь на кухню приоткрыта, оттуда доносятся звуки телевизора. — Привет, солнышко! Ты уже проснулась? Почему дверь открыта? — говорю я, ещё разуваясь в прихожей. Прохожу на кухню. Перед телевизором стоит огромное кресло с бархатной обивкой, повернутое спинкой к двери, а над ним виднеется русая голова. Улыбаюсь, сейчас бы завалиться спать, но сначала надо проводить Иру на работу. Обогнув кухонный стол, направляюсь к креслу. Ира сидит, глядя на экран тусклыми безжизненными, полными страха глазами, на шее открывается огромный корявый порез, откуда струится уже тонкая дорожка алой крови. Вся шея и когда-то идеально-белая ночнушка на тонких бретельках окрашены, уже где-то подсохшей, но в некоторых местах ещё совсем свежей густой кровью. На журнальном столике возле кресла стоит совсем холодный кофе, рядом лежит записка «С любовью». Судорожно пытаюсь понять, что произошло. Осознав, сразу кидаюсь к ней и трясущимися руками зажимаю рану. Нет, все будет хорошо, ещё не поздно. Повторяю это, словно молитву. Тянусь к её руке в надежде нащупать пульс. Нет, нет, нет! Жутко кружится голова, я на грани обморока. Надо найти телефон. Вызываю скорую. Сижу у неё в ногах, пытаюсь привести в чувства. Все будет хорошо, ещё не поздно. Прошла минута, а быть может и час. Она не могла сделать это сама. В глазах стоит сильный испуг, ничего острого рядом нет, а, значит, убийца забрал орудие убийства с собой. А оглядев мельком комнату, вижу, что все ящики выдвинуты, а содержимое валяется на полу. Они что-то искали. Мне трудно дышать, в глазах начинает темнеть. Слышу топот в прихожей, в комнату вбегают люди, их, кажется, двое, а быть может и двадцать. Я отключаюсь. Просыпаюсь от того, что щипет в носу. Открыв глаза, вижу, что медсестра пихает мне в нос ватку, чем-то намоченную. Воспоминания восстанавливаются, резко ударив мне в голову. Вскакиваю с кровати и оглядываюсь по сторонам. Я сижу у нас в комнате. Поднимаюсь с постели и несусь на кухню, расталкивая всех на своём пути. Встаю в проходе, тяжело дыша. Около того самого кресла замечаю Серёжу из моего отдела. Он аккуратно рассматривает какой-то листок в руках. Матвиенко оборачивается на меня. Я дышу слишком громко, дышу с хрипом, дышу, держась за грудную клетку. Медленно, шаг за шагом, подхожу к Серёже. Беру листок из его рук. «С любовью». Никак на это не реагирую, все чувства разом отключились, включается профессионализм. Сейчас я — не жених жертвы, я — начальник убойного отдела.» Меня вырывает из сна глухой хлопок двери. Дмитрий принес обед и таблетки и, не сказав ни слова, удалился. Я сажусь на кровати лицом к тумбе, на которой стоит тарелка. Сзади на моё плечо ложится невесомая рука. Ира перелезает кровать и садится рядом, опрокидывая кудрявую голову мне на грудь. — Ты куда-то уходила? Я хочу проводить больше времени с тобой, но ты постоянно исчезаешь. — Ты хочешь, чтобы мы всегда были вместе? — она запрокидывает голову, чтобы смотреть мне в глаза. Выражение её лица слишком серьёзное, по нему невозможно предугадать следующую фразу. — Конечно, я люблю тебя больше жизни, — киваю я и чмокаю её в лоб. — Возьми, — она протягивает мне вилку. Я не понимаю, что происходит, но прибор беру в руку. — Сломай её. Вилка тонкая и очень легко гнущаяся, так как сделана из мягкого металла. Если её резко выгнуть она наверняка сломается. Это я и делаю. Не могу ослушаться. Теперь у меня в руках две части: зубчатая головка и острая ручка. Вопросительно смотрю на Иру, я абсолютно не понимаю, что она хочет сделать. Она обхватывает своей ладошкой мою руку, в которой находится рукоятка, и подносит острие к левое руке. — Не волнуйся, будет не больно. И помни, я тебя очень сильно люблю. Мы будем вместе навсегда. Я буду рядом. Я нажимаю на металл, и он распарывает нежную кожу на запястье. Алые капли начинают слегка проступать. Любуюсь. Красиво. Не решаюсь вести дальше, но Ира поворачивает мою голову так, чтобы я смотрел ей в глаза, и кивает. — Я люблю тебя, — шепчет она. — Я люблю тебя, — отвечаю я тоже шёпотом. Надавливаю ещё сильнее и веду к сгибу. Острие входит глубже в мою руку. Белые простыни окрашиваются в бордовый цвет за считанные секунды. Перекладываю острие в левую руку и уже сам линую правое запястье вдоль, до самого локтевого сгиба. Делаю это глубоко и резко. Откидываюсь на подушку и закрываю глаза. По холодным рукам течёт тёплая жидкость. — Я тебя люблю, — медленно повторяю одними губами. Дышать становится труднее, я чувствую непреодолимую слабость, в сознании все спутывается, становится очень сложно ориентироваться, я не понимаю, где нахожусь. В ушах все звенит, а реакция затормаживается. Постепенно становится так спокойно и хорошо. Все уходит куда-то в неизвестном направлении. Чувствую, как Ира ложится мне на грудь, которая вздымается с каждым разом все медленней и реже. Практически перестаю дышать. Я плавно проваливаюсь в темноту. Ощущения, как будто засыпаю…, но теперь уже навсегда. «Теперь мы всегда будем вместе, правда, солнышко?»