им не конец

      Ночами в столицах не спят. Делят постели и засыпают в потухших огнях фонарей, экономят, как могут. Обживают углы крохотных комнат не менее крохотных квартир, раскидывают мягчайшие подушки и теснятся в облюбованных местах.       Выискивать созвездия родинок, паутины плетущихся вен — Чимин привык, пока Чонгук, вжавшись в подушку, спит. Его ресницы дрожат. Такие по-девичьи пушистые дрожат, Чимин дорожит этим в Гук-и, всем свои пребольшим сердцем. Всё. От кончиков секущихся волос, до родинок по всему телу, на спине, вдоль позвоночника и там, под сердцем.       — Весьма опрометчиво заявлять к старшему брату ночью, — Чонгук-и глаза не открывает, наслаждается вкусом имени младшего на губах. — Чимин.       Мальчишка розовеет, так невинно. Хлопает пушистыми ресницами, слегка влажными ото сна.       Наверное, их игра затянулась. Игра в невинных, в не поглощённых собственными глупостью и безумием.       Любовью, в конце концов.       — Я не мог удержаться, — Чимин представляется кем-то больше, чем братом, любовником — тем, кто греется солнцем на груди.       Под ними скрипит кровать, скрипучая душа Чонгука дела здесь не имеет. Он выцеловывает свою необъятную любовь на мальчишеской коже. Они трутся кожей, но не стираются в порошок.       И это единственное упущение.       — Ты невообразимый идиот, — Чимин дышит глубже, и не теряются вздохи в покрывале.       Припухшим губам покоя не дают. Чимин не даёт покоя комкающимся мыслям.       «— Нашим словам конец, но не нам».       Чимин сжимается — в проблеске лунного света замечаются морщинки-рыбки от белых улыбок, что просят, но не заслуживают.       «— Улыбайся только мне, прошу».       Искусанные ключицы блестят от пота, слюны. Красное тело и золотые лучи. Ты только блести и шей из этого шали.       Каплями он кончается. Белыми по простыням, красными по телу. И это такая жертва для их незаконной любви.