Тени в зеркалах

      Гюнтер сидел в полной, непроницаемой темноте. Он уже почти и не помнил, когда в последний раз было по-другому. Теперь он не был точно уверен в том, что всё ещё оставался человеком – имел руки и ноги, мог дышать, говорить, чувствовать что-то, испытывать эмоции.       Была ли у него душа?       Воздух был сырой и вязкий, но Гюнтер не слышал даже собственного дыхания.       Дышал ли он?       Или вместо него уже давно дышал тот, второй?       Зачем он оставил его здесь, почему не стёр и не уничтожил, для чего возвращался иногда, говорил о чём-то, рассказывал, изредка даже выпускал?       Бестелесные невысказанные вопросы стали всем существом Гюнтера, а маленькие островки мира, которые он иногда показывал, ещё долго загадывали ему загадки: сколько лет уже прошло? Веков? Где он теперь? Тот ли это мир до сих пор? Собирается ли он что-то делать с цепью, которой он прикован к этому телу?       – Ты уже заскучал? Прошу прощения, у меня были важные дела. – Голос раздался со всех сторон одновременно, вибрировал и резонировал, эхом отражался от стен, которых здесь не было. Гюнтер уже не раз пытался их найти.       Это был он.       Гюнтер наконец почувствовал, что мог открыть глаза, он снова ощущал своё тело. В ушах после почти вечной тишины набатом гремели шаги, от протяжной птичьей трели сводило скулы, а собственное дыхание заглушало даже этот грохот.       Гюнтер сидел на каменной лавке возле заброшенного монастыря, напротив со своей вечной хищной улыбкой стоял он. Его чёрные глаза смотрели внимательно на Гюнтера или даже сквозь него, сквозь кожу и остатки человеческого, лишь чудом ещё присущих О'Диму. Он видел его так, словно бы он был прозрачным, как тень. Видел лучше, чем мог кто-либо из тех, кто когда-то знал Гюнтера по-настоящему. Чем строгая, но нежная настоятельница, которая воспитывала послушниц, чем требовательный и немногословный жрец, у которого Гюнтер учился, чем робкая адептка, с которой он хотел сбежать из монастыря. Он видел О’Дима всеми их глазами сразу, одновременно, и в добавок сам старательно, слой за слоем, уже много лет сдирал с него «человеческую шелуху».       И пусть это было уже не в первый раз, но Гюнтеру всё ещё становилось жутко, когда он видел напротив своё лицо – точную копию, будто отражение в зеркале. Только глаза и дьявольская ухмылка отличали его от оригинала.       – И почему ты каждый раз вытаскиваешь меня сюда, демон? – спросил Гюнтер осипшим голосом.       Демон с перекрёстка картинно развёл руками, улыбаясь:       – Это ты каждый раз приводишь меня сюда, жрец.       Отсюда, с пригорка возле осыпающегося монастыря, были отлично видны могилы последних, кто служил Лильвани. Вместо одной – яма, вырытая в земле и лежащий рядом на боку простенький каменный обелиск. Могила, которая предназначалась самому Гюнтеру.       – Что-то тебя здесь не отпускает… – проговорил демон, глядя вниз, на могилы. – Я бы очень хотел узнать, что.       – Меня здесь не отпускаешь только ты, демон.       Культ Лильвани, который обитал здесь несчётное количество лет назад, культ почти забытого божества, славился своей самоотречённостью и почти охотной готовностью идти на кровавые жертвы. Гюнтер не верил в Лильвани, которой приписывалась власть над временем, стихиями и самой тканью бытия, но воспитывался в монастыре с пелёнок и в итоге должен был стать новым жрецом. Откажись он от этой роли – из него быстро бы сделали следующую жертву: их божество было жадно до крови. Все культисты верили, что, если однажды не утолить голод Лильвани, она спустится на землю и начнёт свой вечный кровавый пир.       Демон с перекрёстка улыбнулся. Не так, как улыбался людям, не приятно и легко, как обычный бродяга, торгующий зеркалами, а без всяких прикрас – жутко, плотоядно. Перед Гюнтером он не притворялся. Только Гюнтер знал, кто он такой.       – Ты уже не сопротивляешься, жрец. Ты давно смирился и брыкаешься только из упрямства.       Ещё один слой «шелухи» упал Гюнтеру под ноги.       Этот демон любил препарировать людские души. Любил издеваться, менять условия, жульничать или наоборот – оставлять решения почти неразрешимых загадок на самом видном месте.       Он обнажал души, чтобы их было удобнее отнять.       У Гюнтера могло бы сейчас заболеть сердце – раньше оно всегда начинало болеть, когда он боялся или волновался. Только теперь его сердце, руки, ноги, вся его бренная тушка стояла напротив, глядела на мир глазами с замершим внутри могильным холодом.       – Я всё ещё жив потому что тебе интересно смотреть за тем, как я «брыкаюсь», – бросил Гюнтер наконец своим, пусть и сбивающимся на сип и бас голосом, а не ласково-приятным голосом демона.       – Сколько лет мы с тобой друг друга знаем, Гюнтер? – Демон подал ослабшему жрецу руку, поднял его со скамьи и медленным шагом направился куда-то вперёд. Гюнтеру только оставалось последовать за ним.       – Сбился. Хронометр что-то барахлит, – спокойно, почти равнодушно произнёс Гюнтер.       Демон расхохотался раскатисто мягким бархатным смехом, окутывающим уши, заставляющим слушать его и верить.       – Для этого и вытаскиваю тебя иногда. Ты редкостно упорный человек. Но даже твои слова, жрец, очень смешно не соответствуют тому, что ты чувствуешь. Всегда любил это в людях.       Они подошли к краю обрыва. Внизу тянулся обманчиво спокойный Понтар, вдалеке виднелись башни Новиграда.       – На самом деле здесь всё по-другому? – спросил Гюнтер.       – На самом деле вместо старого монастыря сейчас торчит скала. Я позаботился о том, чтобы его не нашли. Только это ваше святилище всё ещё в порядке.       Гюнтер бросил взгляд на демона, но ничего не сказал. Демон кивнул, будто бы улыбаясь, мыслям жреца.       – Ты же всё отлично понимаешь, Гюнтер.       Гюнтер не был уверен. Сколько же лет он провёл в той пустой темноте, если даже у такого нечеловеческого существа откуда-то появились человеческие привычки? Он не скрыл святилище Лильвани ради смеха. И ради тщеславия.       – Зачем тебе я? – спросил Гюнтер.       – Ты правда хочешь знать?       – Зачем-то я всё ещё живу.       Демон улыбнулся:       – Я кое-что тебе покажу.       Демон взял ложку, висевшую у него на шее, и надломил её. Простой жест, сделанный исключительно для красоты – у него получалось колдовать лучше всякого Истока и без этих выкрутасов.       Гюнтер и демон с перекрёстка оказались перед пылающей усадьбой. Языки пламени замерли, бритые татуированные разбойники, наблюдавшие за боем, тоже застыли с открытыми ртами и застрявшими в них криками. В центре круга друг напротив друга стояли двое мужчин. Один – рослый, весь в ужасающих шрамах и парадном кунтуше, второй – в изляпанных кровью и грязью доспехах, с серебряными волосами и вертикальными зрачками. Оба вытащили мечи, замерев в боевых стойках, направляли оружие друг на друга.       – Как ты думаешь, – наконец начал демон, разрушая тишину безвременья. Гюнтер ненавидел эту тишину. – Они хотят убить друг друга?       – Я не знаю.       Демон подошёл к мужчине в кунтуше, посмотрел на него внимательно.       – Зачем же биться, если они не хотят убить друг друга?       – Да много зачем…       Демон щёлкнул пальцами, и время запустилось. Дрожащие от неровного света огня тени заплясали на земле. Противники метнулись друг к другу, звонко вскрикнула сталь, эхом отозвались зрители.       Демон с удовольствием смотрел на схватку. А Гюнтер видел, что люди так не борются. Так дерутся только звери. Изнывающие, видящие свой последний шанс в крови соперника, пролившейся под ноги. В обычной ссоре не может быть такого надрыва. На кону стояло что-то большее, чем смерть.       – У обоих с тобой контракты? – спросил Гюнтер. Хотя подтверждение ему не потребовалось. Серебряноволосый отрубил тому, что в кунтуше, голову, она завалилась назад, за спину. Но мужчина продолжал стоять на ногах. Его рука медленно потянулась к голове и резким движением вернула её на место.       Гюнтер снова сидел на лавке возле старого монастыря.       – Я не смог бы понять без тебя и того, что в твоей голове, тех, кто имеет жизнь какой-то величины. Людей, эльфов, краснолюдов. Особенно людей. Они живут катастрофически мало, но всё же успевают наделать бед и назагадать неосторожных желаний. А это мой хлеб. Неплохо бы понимать, что им нужно.       Конечно, Гюнтер и так знал это. А ещё Гюнтер знал, что теперь он неотделим от демона. Что он всё ещё жив только благодаря ему. Жрец был жаден до жизни, которую он так толком и не пожил:ему мешала сначала монастырская тюрьма и обучение, а потом – заточение в собственном теле. Новый жилец. Могущественный, умный, но жестокий и страшный. Другой.       – Это твой долг, жрец. Долг твоим друзьям, лежащим в могилах из-за тебя, и долг мне – твоему божеству.       Демон рассмеялся.       Это была очень старая история. Лильвани спустилась на землю и начала свой кровавый пир. Только великое божество, веру в которое всю жизнь вдалбливали в голову Гюнтеру, оказалось древним демоном.       Они поклонялись демону.       Какая жуткая ирония. Прямо таки в духе Гюнтера О’Дима, Господина Зеркало.       И все, кроме жреца, отказавшегося жертвовать адепткой с большими грустными глазами, у которой была красивая родинка на пояснице, умирали в болезненной агонии, впиваясь ногтями в землю и издавая какие-то нечеловеческие звуки. Она тоже умирала. Кричала, проклинала Гюнтера, орала в уже почти беспамятстве, что лучше бы она сгорела заживо в ритуальном огне.       Жрецу тоже было больно. Он лежал на земле и не мог пошевелиться, а его внутренности словно кто-то сжимал холодной сильной рукой. Он страдал, испытывал необъяснимый страх сродни первобытному ужасу, пока демон устраивался внутри него.       Демон сел на лавку рядом с Гюнтером. Опустил руку в свою бездонную сумку, достал оттуда маленькое деревянное зеркальце, протянул его Гюнтеру.       Жрец рассеянно принял безделицу, хотел взглянуть на себя, наверное, сейчас взмыленного и замученного, но вместо этого увидел отражение разваливающегося здания монастыря.       – Ты не отражаешься в зеркале, – сказал демон. – В нём отражаюсь только я. Но лишь ты знаешь, что это я, а не ты.       – Хорошо, что все, кого я знал, мертвы, – тихо сказал Гюнтер, поймав зеркалом солнечный зайчик и пуская его себе под ноги.       – А это уже цинизм, мой друг, – развеселился демон.       – Я не отражаюсь в зеркале и почти не существую. Прости мне немного цинизма.       Демон взглянул на Гюнтера своими бездонными чёрными глазами.       – Не забывай, что я – демон с перекрёстка. И даже с тобой я могу заключить договор. Хотя, признаюсь, мне не очень хотелось бы этого.       Гюнтер хмыкнул.       – Я не дурак, демон, а всё-таки твой жрец. И я слишком хорошо знаю, чем заканчиваются такие истории.       Разговор был на этом окончен. Гюнтер уже в тысячный раз отказывался от контракта с демоном. Он исчез, зеркальце упало на землю и разбилось. Демон снова заточил Гюнтера. Он снова был им.       Гюнтер О’Дим развеял иллюзию, взятую из воспоминаний Гюнтера-человека, встал с лавки и поднял зеркальце. Его отражение кромсала паутинка трещин, несколько маленьких кусочков уже выпало из рамки.       Господин Зеркало взмахнул рукой, и ветер спрятал под пылью мозаичную луну в святилище.       За последние две-три сотни лет он жутко очеловечился и теперь полюбил красивые жесты. На него из зеркал смотрел человек с глазами тени. Человек. Та шелуха, что он счищал со своих должников, была ужасно прилипчива, но по-своему очаровательна.       Впереди Господина Зеркало ждала одна прекрасная дикая душа. Душа, которая прожила много больше, чем отведено человеку, душа, пережившая так много боли и страха, что демону с перекрёстка впору считать эту душу своим шедевром.       А если всё пойдёт как надо, она притянет за собой ещё две не менее страстных и сильных.       У Гюнтера О’Дима сегодня будет пир, но, чтобы встретиться на луне, нужно подождать, пока она взойдёт.       Он сидел в полной, непроницаемой темноте.