Стекло

С самого рождения его холили и лелеяли, будто он был хрустальным. Заботились и обожали, боясь замарать, поцарапать, испортить. Словно дорогое роскошное зеркало. Ойкава улыбался. Зеркало - всего лишь стекляшка, как и он сам. Ойкава всегда улыбался, в то же время постоянно пряча самого себя за мутной стеклянной стеной. Простому стеклу не пойдёт красивая оправа. Ойкаве она и не была нужна. У него был Ива-чан. Он был похож на грубую, с неровной огранкой, темную рамку, которая, однако, крепко держала стекло. - Ива-чан, пошли в кино. - Не хочу. - Тогда в кафе. - Вот ещё. - Хорошо, уговорил, пойдём ко мне. - Ты какой-то слишком активный. Что ты задумал? Ойкава ничего не ответил, только состорил фирменное лицо с высунутым языком и подмигиванием, и рукой показал "V". За что, конечно же, получил подзатыльник. Но все таки они пришли к Ойкаве домой, где его мама накормила их буквально до отвала творожными булочками и другой вкуснющей едой. Затем они, как обычно, завалились в комнату Тоору и на несколько часов залипли в игры и фильмы. Когда Иваизуми засобирался домой, Ойкава подскочил. - Стой! Я ведь собирался сказать кое что важное. Он мысленно протирает своё стекло, готовясь увидеть за ним Ива-чана. - Ну, чего такое? Они сели друг напротив друга. Ойкава глубоко вдохнул. - Ива-чан... Ойкава чувствует, как подходит ближе к стеклу, отделяющему их друг от друга. Он смотрит сквозь него и видит Иваизуми. - Я давно хотел тебе сказать... Он касается тонкого гладкого стекла кончиками указательного и среднего пальцев. Холодное, оно немного согревается от живого ласкового тепла. Фигура за стеклом неподвижна. - На самом деле, я уже очень давно... По стеклу в разные стороны расходятся сотни трещинок. - Люблю тебя. Все замирает в безмолвной тишине. Ойкава боится поднять глаза, но все же делает это и... Видит удивление, даже больше шок, в глазах напротив, а затем, искреннюю грусть. - Ойкава, я... - треск стекла, - Никогда не думал о тебе так. Прости. Звон. Стекло разбивается на тысячи осколков. Маленькие тут же впиваются в подушечки пальцев протянутой руки Тоору, будто проходя их насквозь, пронзая, они обдают его резким обжигающим холодом. Он опускается на колени. Крупные осколки до крови впиваются в его колени. Только сейчас он замечает. Стекло двойное. И по ту сторону оно осталось прочным, холодным и непрозрачным, как было всегда. Он не замечал. Иваизуми никогда не был его оправой. Он тоже был стеклом.