Скорый Москва - Питер.

      Таймер начал отсчёт в ночь на его двенадцатилетие.       Обнаружив его, Даня проводит в ванной комнате чуть ли не час кряду, пропускает завтрак под раздражённые крики матери, опаздывает на первый урок, заворожённо проводя угловатыми пальцами по длинному ряду мелькающих цифр, пока запястье не краснеет от трения. Он выбегает из уборной, размашисто целует мать в щёку и клятвенно заверяет, что сегодня ему к третьему уроку, а там и физкультура с географией, а потому можно же и пропустить — День рождения как ни как.       Этим же вечером бабушка дарит ему широкий бронзовый браслет, оплетённый тонким римским орнаментом. Даня думает, что это не для него и потому вежливо принимает подарок, через полчаса отправляя его в дальний запылившийся угол выдвижного ящика.       Сколько он себя помнил, его запястья всегда украшали только яркие, всех цветов радуги, разнообразные фенечки: голубовато-розовую ему подарила одноклассница, ядовито-зелёную — мать два месяца назад, все остальные — больше двадцати браслетов — он сплёл сам. За три часа он соединяет их в один длинный напульсник — да, вышло неказисто, цифры немного просвечивают, но всё равно толком не разглядишь — сойдёт и так.       Следующую ночь он, не смыкая глаз, упорно высчитывает: в какой день, во сколько часов, минут. Оказывается, ему остается подождать одиннадцать лет, но ничего, Даня терпеливый, он долго ждал радиоуправляемую машинку на Новый год — и здесь подождёт.       Он говорил Богу спасибо.       В кафе, на праздник его Дня рождения, он надевает своё творение, ловя заинтересованные взгляды одноклассников — ещё бы, каждый первый сразу бежал хвастаться своим друзьям долгожданными цифрами, — но ведь он не каждый, и Даня поклялся себе, что эта тайна до заветной даты останется только для него. Он подходит к ребятам, весело улыбается, шутит со всеми, аккуратно поглаживая большим пальцем яркие нитки, провожая убегающие секунды.       Ему нужно потерпеть всего лишь одиннадцать лет.       В томительном сладком ожидании проходит ещё два года, и вот уже на горизонте ему приветливо машет проект «Спасибо, Ева» и первые честно заработанные деньги. Даня создаёт свой канал на YouTub`е и начинает выкладывать на нём короткие мультики с несвойственным для юного мальчика чёрным юмором. Кажется, он действительно нашёл себя в комедийном творчестве — он пользуется любым поводом вывести собеседника на смех и получает от этого безумное удовольствие.       В бешеной круговерти проходит ещё несколько лет, появляются первые крупные проекты, популярные друзья, шутки становятся смелей, у него есть квартира в Питере (съёмная, но да ладно) и нескончаемый поток креативных идей.       И, кажется, всё хорошо. Всё идёт как никогда ладно. У него нет поводов для беспокойства.       Вот только Даня устал ждать.       Устал от того, что цифры на таймере не кажутся меньше. Устал от мнимого осознания, будто он вечно будет видеть три года на месте переплетения вен, прямо около начала тыльной стороны ладони. Ему кажется, что он тоже прокажённый — один из тех, кто ходит по улицам городов без браслетов и с абсолютно чистыми руками. Он устал от того, что каждую ночь расчёсывает жгучие красные пульсирующие цифры. Парень кусает запястья, потому что ну не может быть так невыносимо больно. Даня понятия не имеет, что это значит, но, видимо, ничего хорошего. Он счастлив лишь от того, что таймер не обнулился — в таком случае это означало бы, что его соулмейт мёртв.       На следующее утро бредёт в ванную, обмывает руку от кровоподтёков, обрабатывает йодом, нацепляет износившийся, потрёпанный браслет из фенечек и садится писать свою уже третью стенд-ап программу.       Ждёт. Просто по-другому нельзя. Да кто бы смог? Кто бы смог отказаться от вечной любви, полной счастья, взаимопонимания и абсолютного дополнения друг друга? Кто настолько смелый, чтобы отказаться от, возможно, единственно светлого момента во всей своей бессмысленной жизни?       Даня смотрит на красный, кричащий об опасности таймер и почему-то не верит сам себе.       В какой-то момент он шлёт всё к чёрту. Регина замечательная девушка. Она весёлая, начитанная, остроумная и, что самое главное, смеётся с его шуток. Им обоим кажется, что они влюблены, хотя прекрасно понимают, что они не те, кто нужны друг другу. Ей до встречи остаётся полгода, в то время как Дане — ещё двадцать два месяца. Но сейчас им хорошо вместе — что будет потом, решится после.       Он всё ещё Его благодарил.       Запястье обжигает именно в тот момент, когда на экране телевизора во время вечерних новостей крупным планом показывают лицо неизвестного ему ранее мужчины. Снизу скромная сноска — Алексей Навальный, лидер «Партии прогресса». Даня удивлённо глядит в невероятно синие глаза, что-то высматривающие поверх камеры. Внутри происходит непонятное — исчезает вместе с органами даже воздух, даже мысли — он кладёт кончики пальцев себе на грудь и, надо же, чувствует, в каком быстром ритме заходится одно оставшееся сердце. Мужчина мелькает ещё в нескольких ракурсах, после чего загорается оранжевая заставка. Дверь в комнату приоткрывается, и в помещение тихо проходит Регина, садится перед Даней, берёт в свои маленькие ладони его руку, целует в щёку и указывает на собранные чемоданы у двери. Он не дурак, всё понимает — у неё на запястье ровная полоса из нулей и спокойный синий свет. У него — красные кровоподтёки, сливающиеся с такой же красной какофонией из бегущий секунд и остающихся на месте месяцев и дней.       00:05:12:10:24:06.       Даня уже не ждёт любви. Он желает посмотреть своему соулмейту в лицо, ткнуть в свою многострадальную руку и наконец-таки узнать, что же тот такое сотворил, что страдать должен именно он. Но пока его мысли занимает только политика, безнравствие чиновников, наглая коррупция в стране и одна интересная личность.       Никто теперь не знает о Навальном столько, сколько знает Даня. Он перекопал все статьи, все интервью, под каждым видео на канале стоит его «лайк» и даже значок подписки. В принципе, он бы мог признаться, что его интересует не столько политика, сколько сам оппозиционер, но это слишком смелые мысли, а он не привык давать себе больших надежд.       Постоянно ловить себя на мысли о том, что Алексей очень красивый мужчина, становится с каждым днём всё сложнее. Даня думает — его глаза не небо, не море, не космос, а чёртова бездна, пропасть, которую он сам же себе и вырыл. Ещё пара метров — и лимб. Думает, что какой-то человек придумал рубашки именно для того, чтобы через несколько веков именно Алексей удостоил его чести носить их. Думает, что шить их на заказ, потому что руки слишком длинные для стандартных — это слишком (господи, как же ему стыдно) возбуждающе. Отдёргивает себя на том, как прикусывает губы, смотря на него, разгорячённого дебатами с Собчак. Ступни ног горят — языки пламени щекочут оставшиеся три метра.       Вообще-то, идти на митинг почти в центре Москвы, когда до встречи остаётся не более сорока минут — идея из ряда вон плохо. Но его дом хороший, квартиры всех устраивают, чего не сказать о законе по реновациям — гражданский огонь свободы, справедливости (и, кажется, чего-то ещё) горит внутри, и потому Даня, резво нацепив груду фенечек на правую руку, выбегает из подъезда. Закинув в рот мятную конфетку, перепрыгивая лужи, быстро доходит до уже большого скопления людей. Везде торчат флаги России, яркие плакаты, кто-то пытается завести кричалку, но обрывается на паре слов. Несколько подростков подходят к нему, прося сфотографироваться — почему нет? Он редко отказывает. Народ слишком занят своими делами, и через пару минут его оставляют в покое.       Алексей стоит в окружении камер, журналистов, микрофонов. Рядом жена и сын. Он что-то уверенно говорит, пока в нескольких метрах Даня, приложившись плечом к холодной кирпичной стене, ищет в рюкзаке бутылку с холодной водой — кажется, оставил дома. Вздыхая, собирается пойди в небольшой магазин поблизости — это не далеко, всего лишь перейти дорогу. Он пытается пробраться через толпу телевизионщиков, просит пройти, извиняется за то, что наступил кому-то на ногу, оказывается зажатым между телами высоких и не очень людей и, наконец, вдыхает свежий воздух.  — Извините ещё раз и — спасибо.       Круто развернувшись на пятках на 180 градусов, Даня делает шаг вперёд и слышит, как бьются мощные камни о крутые скалы лимба, скатываясь в белеющую от температуры нагрева лаву, как надрывно хохочут черти, стуча снизу копьями по оставшимся двум метрам.       00:00:00:00:00:00.       Он смотрит не в небо, не в море или космос — в бездну и пропасть. Не так страшно падать, страшно пасть. Даня ждал одиннадцать лет, ничего страшного не будет в том, если подождёт ещё — до своей смерти.  — Прошу прощения. — вырывается из горла. Так тихо, что услышал только он. И это не было извинение за вторжение в интервью.       На душе поломанными ногтями скребутся опарыши, ползут по гортани, лопаются на зубах, стекая жирным, вязким соком обратно. Даня заходится кашлем, забегает в арку между домами и пытается отдышаться. Господи, Алексей Навальный. Какого чёрта это он? Спрашивается, какого чёрта?! Почему не Регина? Почему не Кшиштовский? Он будет рад и соседке тётушке Тамаре, но не Навальному, нет. Потому что самое страшное проклятие для Дани в этой ненавистной вселенной — его соулмейт… Его соулмейт. Всё. Не товарищ, не друг, не… Потому что и глупому дураку понятно, что его не предпочтут жене и двум детям — конечно, нет. Да и, вероятно, тот и не понял, что только что произошло.       Даня привычно скребёт своё запястье большим пальцем, проверяя, болит? — болит. Смотрит на нули, дует на вздувшиеся вены, пытается успокоиться, не чувствуя текущих по щекам слёз — уже плевать. В общем-то, на всё.       Мягкая ладонь обхватывает его руку и тянет на себя, прижимая к широкой груди. Подносит к губам запястье, целует и долго-долго не отпускает. Человек размеренно дышит и, кажется, ухмыляется. Даня стоит, испуганно раскрыв глаза, боится дышать.  — Что с твоей рукой?       Этот голос. Вещавший со всех вкладок интернета, доносившийся из немного сжатых губ, голос, под который Даня засыпал уже какой месяц. Он нервно сглатывает, чувствуя, как дрожат руки, как они холодеют; чувствует, что нервничает и что-то ещё.  — Это ты мне скажи. Почему я больше всего желал в какой-то момент вырвать себе руки по локоть? Что делал ты, за что больно было мне?  — Если бы я знал… Послушай, — нежный поцелуй в лоб, и его снова затягивает в пропасть. — Я искал тебя почти тридцать лет. Не знаю, что мы будем делать теперь. Прости за то, что меня не было рядом так долго, но теперь, обещаю, я никуда не уйду.  — У тебя есть сын, дочь и жена. Ты же их не бросишь.  — Нет, я люблю их. — Что-то внутри разлилось. Мазут, кажется. — Но, подожди, Юля моя лучшая подруга. Я обязательно всё тебе расскажу. Мне ведь восемнадцать лет было, когда таймер появился. — Чёрт, это же 1994 год, его рождение. — Мы думали, что мы оба… Прокажённые. Даня, — парень зажмурил глаза, потому что невыносимо. — я сразу понял, кто ты. Ещё тогда, когда Люба решила, что ты обязательно должен будешь прийти к ней на программу. Она же тебе уже предложила? Показала мне твои фотографии, сказала, что ты знаменитый стенд-ап комик. Послушай, я ещё ни с чьих шуток так не смеялся. Посмотри, — Алексей закатал правый рукав до локтя. — мне тоже было больно. Полгода, возможно, больше, назад. Потом вдруг перестало — не знаю, в общем, что это было, но причина, кажется, одна и та же. Ну же, хватит трястись, иди сюда.       Даню снова крепко обняли. Ему пришлось ровно выпрямиться, чтобы не тянуться выше. Рука больше не горела инфернальным огнём. Даже по-доброму, что ли, грела. Сквозь переплетение нитей мерцали красные огоньки, утихая, переливаясь в оранжево-жёлтое свечение, остывая до зелёного, а после и синего цветов. Впервые за последние пару лет он мог сказать, что не желает вывернуть себя наизнанку и пойти обтираться влажным мясом о сухой асфальт, чтобы хоть как-то успокоить ноющую боль.       Он даже не возражал, когда твёрдые пальцы обхватили его подбородок. Поцелуй вышел нежным, что Навальному было несвойственно — обычно он целовал грубо, развязно и быстро, — но с Поперечным всё шло наперекосяк: смешные стенд-апы эти его, рыжие волосы, веснушки, руки, усеянные всевозможными яркими творениями плетений.       Даня чувствовал, как последний метр крошится ломтями грунта, как черти радостно запевают какую-то мелодию на латыни, как плачет мёртвый Бог, вздрагивая над своей книгой.  — Что нам теперь делать? — спросил Даня, нервно оттягивая подолы рубашки.  — Перво-наперво поедем в больницу: с твоей рукой нужно что-то определённо делать. А потом… — Глубоко вздохнув, Навальный поднял глаза, упершись в потрескавшийся кирпич. В этом месте Бог слеп. — Если меня не посадят в автозак, можем прогуляться.  — Меня обязательно оклеймят геронтофилом, но, знаешь, уже плевать. — Поперечный задорно ухмыльнулся, а после серьёзно сообщил, — Я собираюсь поцеловать тебя ещё раз.       Навальный весело засмеялся, смотря на каменное лицо Дани и задорно сверкающие глаза. Удивительно, его целовали посреди сырой, скользкой подворотни, кишащей пауками, многолетним мусором и, возможно, крысами. Его целовали удивительно мягко, так, что ноги подкашивались; так, что образ грозного борца с коррупцией разметался в щепки перед открытой улыбкой мальчишки с волосами ржаной пшеницы; так, что «прекрасную Россию будущего» хотелось выстрадать и выстоять только ради него.       Они стояли на обожжённой земле первого лимба, вокруг них, выплясывая, черти водили хороводы, и адов огонь нежно ласкал всех своим теплом. Бог ненавидел, сжимая в пальцах корешок «благой» книжки.       Но им плевать. И, в общем-то, на всё.