Ради лучшего врага

Ларин падал. Но не как все нормальные люди - споткнувшись или по пьяни. Нет. Он падал, потому что какой-то обмудок выпустил в него пулю. И это было несправедливо, хотя бы из-за того, что свинец предназначался не Диме. Глупый, глупый Хованский. Все смаковал своё дурацкое пиво, по-детски кривлялся, махал руками. Улыбался, пьяно, дерзко, по-особому. Улыбался так, как не мог никто другой, и Дима непонимающе вторил ему. Юра веселился и шутливо пытался что-то зачитать в микрофон Ларина. А как только увидел в руках у какого-то левого парниши ствол, так сразу и застыл, гримасу на лицо нацепил растеряную. Дима помнил, как испуганно забегали голубые глаза комика по шарахающимся в сторону людям. Инстинкт самосохранения говорил им бежать, и они бежали. А Юра, глупый, пьяный и непонимающий, неподвижно стоял, рассеянно приподняв руки. Дима стоял рядом, также парализованный видом пусть и совершенно тщедушного, даже жалкого парня с пушкой. Когда незнакомец истерически визжал что-то про свою девушку, Хованский не двигался. Он стал дышать чаще, он протрезвел, но не предпринимал попыток даже пальцем шевельнуть. Когда незнакомец заикаясь материл Юру, Хованский чуть напрягся, но всё ещё стойко и неподвижно стоял на месте. Когда незнакомец дрожащими пальцами взвел курок, кто-то в баре завизжал. Кисть Хованского нервно сжалась, хрустнув пластиковым стаканчиком. Юра стремительно побледнел, но не двинулся с места, даже когда ствол был направлен прямо на него, а указательный палец парниши неуверенно, но в то же время торжествующе дрожал около спускового крючка. Хованский не дернулся. Дернулся Ларин. Рефлекторно. И теперь он с девятью миллиметрами свинца между ребрами падал. Летел, устремив безразличный взгляд в темный потолок, к приглушенному свету и маленьким, неизвестно откуда взявшимся, почти незаметным светлячками, которые солнечной пылью витали вокруг включенных ламп. Они напоминали о детстве, лете и дружбе, которую Дима завязал с мальчишкой с соседнего двора. Он не помнил ни его лица, ни имени. Пацан представлялся Ларину размытым, смазанным пятном, будто по невысохшей картине провели тряпкой, размазали краски, превратив человека в неаккуратную кляксу. Такую же как и все те, что стояли сейчас вокруг. Ларин задумчиво обвел взглядом толпу, что повернула свои пустые и такие далекие лица к нему. Дима ничего не ощущал. Боли не было. Был только равномерный стук собственного сердца и вязкий всеобъемлющий вакуум. Ничто. Все эти размытые пятна людей, мельтешение светлячков, темный потолок - были лишь сюрреалистичными декорациями несуществующего театра. А он всего лишь актер. И пуля ненастоящая. И раны у него нет. И все это просто спектакль для кого-то, сидящего в первом ряду и улыбающегося своей кривой, но милой улыбкой и переживающего так искренне и светло... Дима закрыл глаза всего на мгновение. Окунувшись в приятную темноту, Ларин успокоенно вздохнул: не было больше неприятной какофонии красок, мельтешения таинственных светлячков, слепящих ламп и жуткой безликой толпы. Только Дима и его разум. И смеющийся поддатый Хованский. Его чёртовы искрящиеся радостью глаза, гребаная широкая ухмылка и блядская шепелявость. Вот от чего Дима улыбался, как ненормальный. Вот от чего он и погибнет. Или нет? Открыв глаза, Дима понял, что прошло гораздо больше времени, чем он думал. Теперь Ларин не летел, рассекая душный воздух бара. Теперь Дима лежал, спиной чувствуя человеческое тело. Оно жило: двигалось, дышало, в нем билось сердце, учащенно, резко, но билось. Когда Ларин открыл глаза, он будто вынырнул из вакуума, где не было ничего кроме собственных мыслей. И вдруг... Вдруг крики, картинка, запахи - все навалилось на него тяжёлым плотным покрывалом, что мешало дышать, проникало в лёгкие, давило на грудную клетку, заставляя истерично дергаться в попытке выбраться наружу. И Ларин запутался в нём. Только в одном он был уверен: в своем желании закончить это светопреставление. Хотелось встать и убежать, вынырнуть из душного, шумного бара, на прохладный воздух Питера, и Дима дернулся, но... Его держали трое: боль, слабость и чужие дрожащие руки, между пальцев которых медленно просачивалась темная густая кровь. Его кровь. От её вида хотелось истерически рассмеяться, до дрожи и боли в животе... Правда последняя и так заставляла Диму трястись будто в ознобе и хрипло, надрывно дышать. Вместо смеха из глотки вырвался вой. - Блять, - Ларин несгибающимися пальцами зажал рану. Найти её не составило труда. Он чувствовал свою теплую, даже горячую кровь, то, как она вытекала из него, а ещё Дима чувствовал, как чьи-то ладони накрыли его холодные пальцы, плотнее прижимая к открытой ране и даруя призрачное ощущение спокойствия. На мгновение Ларину показалось, что все хорошо. Остро пахло пивом и терпким, мужским одеколоном. Вокруг все бегали, кричали. Откуда-то сверху доносилось монотонное бормотание: какой-то нервный бред о светлом и добром будущем, о том, что Дима не истечет кровью и не умрет. Истеричный смешок. - Я знаю, придурок. Ларин видел, как дёргано и быстро движутся губы Хованского, его испуганную улыбку, застывший взгляд и светлые, голубые глаза. Слишком красивые для обычного человека. - Юр, - слабо, но членораздельно прошептал Ларин. - Ч-что? Нет! Молчи, из тебя кровь и так слишком сильно хлещет. - Ты всегда был моим лучшим врагом, - дышать становилось труднее, - честно. - Бля, Ларин. Я знаю... Не говори, пожалуйста. - Юр... - Дима, заткнись. - А я был для тебя лучшим?