Тысяча минус одна причина

      У Инасы есть тысяча и одна причина ненавидеть Тодороки. И вообще, и конкретно сейчас. Конкретно сейчас — за то, что Тодороки его спас. Наплевал на недавний разговор, наплевал на то, что Инаса прямым текстом сказал, что ненавидит его, искренне и всей душой. Когда рванул муляж полицейского участка, Инаса был слишком занят попытками переместить «пострадавших» в безопасное место, и наверняка попал бы если не под взрывную волну, то под осколочный дождь, если бы не поднявшаяся на двадцать с лишним метров ледяная стена, взявшая на себя основной удар. Инаса не принял бы это на свой счёт — в конце концов, Тодороки мог спасать «пострадавших», свою собственную шкуру, чью угодно ещё, — если бы не обращённое к нему «ты в порядке?». Инаса невнятно огрызается и осторожно приземляет «пострадавших» у входа в бомбоубежище, оперативно созданное совместными усилиями третьегодок с земляной и бетонной причудами. Непонятно, какого ответа ожидал Тодороки, но он просто кивает и в несколько прыжков скрывается с глаз. В отличие от своего приснопамятного папаши и самого Инасы, Тодороки довольно миниатюрный и юркий, такого потерять из виду — раз плюнуть.       Но всё равно, Тодороки есть Тодороки, даже если такой мелкий — Инасе едва доходит до плеча, смешно даже, — и эта проклятая мелочь его спасла. Инаса кипит и даже допускает несколько бестолковых ошибок, за которые чёртовы «пострадавшие» из ОНП снимают с него три очка. Инаса отнёсся бы спокойно, будь это Кеми-семпай или Шишикура-семпай, или даже кто угодно из U.A. или любой другой школы… Но не Тодороки. Бесит. Бесит-бесит-бесит!..       Тодороки всюду оставляет за собой ледяные следы — вернее, огромные ледяные сталагнаты, удерживающие от окончательного обрушения здания. Со злости Инаса сметает порывом ветра несколько сталагнатов, подпирающих муляж кинотеатра, и откуда-то сверху немедленно раздаётся плаксивое «минус очко за непредусмотрительность!».       Чёртовы «пострадавшие».       Чем ближе к центру «города», тем больше разрушений и больше льда — Инаса громко ругается и выдыхает облако пара — холодно, чёрт возьми! Кеми-семпай тут наверняка замёрзла бы до мурашек. «Пострадавших» здесь уже не так много — воздушными потоками Инаса высвобождает из-под завалов двоих детей и злющую, но очень бодрую бабулю и, убедившись в их невредимости, отправляет их к ближайшей точке сбора — там наверняка уже дежурят остальные ребята из Шикецу. Бабуля явно планирует влепить ему очередной минус, но передумывает и за руки тащит «внучков» в указанном направлении.       Инаса почти успокаивается и даже начинает блистать привычной улыбкой от уха до уха, когда слева гремит очередной взрыв, куда мощнее всех предыдущих. Это уже становится интересным, думает Инаса, глядя на поднимающиеся над зданиями огненные сполохи… Даже удивительно, что при всех этих разрушениях и явно нередких взрывах город ещё не горит, как днерождественский торт.       Почему не горит — Инаса понимает, как только вместо пламени над зданиями поднимается очередная ледяная стена. Вместе со стеной в самом Инасе снова поднимается волна злости — и сюда уже поспел!.. Тодороки совершенно не вяжется со спасательными операциями: что он, что его папаша умеют только разрушать. Так говорят неприязнь и интуиция, которым Инаса привык доверять. Опыт говорит, что первые двое могут немного ошибаться, но его Инаса быстро затыкает.       Инаса рефлекторно активирует свою причуду, когда с очередным взрывом в него летят камни… и Тодороки.       Очень потрёпанный Тодороки, которого Инаса довольно успешно подхватывает воздушным потоком, а затем — рукой. Вблизи Тодороки ещё более тщедушный — Инаса без труда удерживает его одной ладонью — огромная левая перчатка для этого очень удобна. Хотя, наверное, он не очень объективен — просто с его ростом даже Косатка кажется не таким уж и внушительным.       — Позорище, — комментирует Инаса. Тодороки не отвечает — Инаса бы совсем не удивился, выруби его последним взрывом, — только цепляется за воротник его плаща. Жалкое зрелище… Надо бы оставить это жалкое зрелище где-нибудь так, чтобы его не пришибло обломками — они тут не на реальном поле боя, целенаправленно добивать отключившегося недогероя никто не станет, а медики потом подберут, так что риски минимальные. Инаса поудобнее перехватывает свалившуюся на него обузу и с громкой руганью отдёргивает руку, когда его слабо, но неприятно бьёт током.       Серебристый жилет Тодороки искрит и слегка дымится. Видимо, какой-то терморегулятор. Видимо, напрочь вышедший из строя, потому что Тодороки колотит крупная дрожь. Инаса с не самым цензурным ворчанием сдирает чёртов жилет, пока тот не загорелся или, ещё лучше, не рванул. То ли от тряски, то ли от чего ещё, Тодороки приоткрывает глаза, и Инасу передёргивает — Тодороки похож на его разноглазую кошку Фую.       Мощным воздушным потоком Инаса отправляет в дальний полёт троих из приспешников Косатки, снующих по разрушенной площади. Похожей на Антарктиду разрушенной площади — Инаса невольно присвистывает, обратив, наконец, внимание на ледяные глыбы, обволакивающие и подпирающие муляжи высоток. Со всеми бесконечными взрывами такое количество льда — наилучшая гарантия того, что этот чёртов город не вспыхнет, как сухой валежник. Тодороки хватило мозгов не использовать огонь во время этого парада фейерверков, удивительное рядом!       Инаса снова обращает внимание на вцепившегося в него Тодороки, и привычную широкую улыбку сменяет хмурая гримаса, потому что Тодороки выглядит не жалко, а ужасно. В его волосах серебрится лёд. В волосах, на лице, на изрядно потрёпанной и частично обгоревшей от взрывов одежде — лёд обволакивает правую сторону тела панцирем. Да, Тодороки хватило мозгов не использовать огонь во время этого парада фейерверков — хотя ожогов у него явно хватает, на его левую руку больно смотреть, — но, похоже, ему это немедленно аукнулось. Или, может, это всё из-за повреждённого взрывами терморегулирующего жилета — Инаса не знает, и вообще, делать ему нечего, кроме как анализировать, почему Тодороки напоминает частично обугленного снеговика.       — «Пострадавшие» живы и почти целы! — орут ему сразу из нескольких точек взорванной и заледеневшей площади. — Отличная работа, Шикецу и U.A.!       — Йоараши Инаса, геройское имя «Шторм», к вашим услугами! — орёт в ответ Инаса. — Тащите их к медикам!       Вообще-то Инаса собирался оставить Тодороки где-нибудь здесь, и пусть расхлёбывают официальные экзаменационные медики, но что-то мешает. Может, жалость. Может, совесть. Инаса злится на себя и на Тодороки, за то, что так не вовремя пришёл в себя — если бы он был в отключке, было бы куда проще.       Даже под слоем копоти и мелкой бетонной пыли видно, насколько Тодороки бледный, не как чёртова аристократия, а как обычный еле живой человек. Инаса громко и от души ругается и свободной рукой отстёгивает свой плащ.       — Замотайся, — бросает Инаса, сунув плащ в руки Тодороки, и тот почти беззвучно шевелит губами, отвечая. Инаса демонстративно пропускает благодарность мимо ушей. В конце концов, второй этап экзамена — спасательная операция, и ему, гордости Шикецу, Йоараши Инасе, абсолютно всё равно, кого спасать!       За три с половиной километра до медпункта Инаса успевает откопать и мотивационными пинками поставить на ноги шестерых измазанных грязью и бутафорской кровью «пострадавших» и взвалить себе на спину одну особенно дряхлую бабулю, тем не менее, очень крепко обхватившую его шею, чтобы не свалиться во время прыжков с крыши на крышу. Инаса сильно подозревает, что даже свались она во время прыжка, ей ничего не будет, но не тратит время на такие ненужные мысли. Он слишком занят собственным недовольством.       Тодороки в его руках выглядит ребёнком. Инасу бесит эта обманчивая хрупкость. Его бесит тихое «спасибо» и то, что Тодороки так покорно, без возражений и ожидаемых выбрыков уязвлённого самолюбия принимает его помощь. Бесит спокойствие и полное отсутствие враждебности. Бесят разномастные глаза Тодороки, тёмно-серый, почти чёрный, и ярко-бирюзовый.       Бесит, что его взгляд совершенно не похож на взгляд Старателя.       Стихийный медпункт, разбитый в восточной части этого фальшивого города, кишит людьми — и героями, и «пострадавшими».       — Тут раненый, — кричит Инаса ближайшей девчонке-целителю — кажется, её называют «Панацея» за хитрую обезболивающую причуду — и периферийным зрением замечает, что Тодороки не единственный такой: не меньше пятнадцати экзаменуемых разной степени окровавленности уже получают медпомощь.       — Пострадавшие в приоритете! — верещит так и не слезшая со спины бабка.       — Заглохни! У тебя просто рожа в краске, а тут серьёзные травмы, — громко огрызается Инаса, стряхнув бабку на землю, и совершенно не обращает внимания на ещё один снятый балл. Подбежавшая Панацея деловито перегружает на себе всё ещё слегка заледеневшего Тодороки и возвращает Инасе изрядно испачканный плащ. Инаса долго смотрит на пятна крови и копоти, прежде чем набросить плащ на плечи и убежать, почти улететь в трясущийся от взрывов центр города.       До окончания экзамена Инаса успевает набрать ещё девять баллов и потерять семь.

***

      Инаса злится на Тодороки и на самого себя, пока ждёт объявления результатов. Жюри явно не торопятся — наверняка перемывают косточки каждому из сотни участников второго этапа. Инаса сперва меряет шагами комнату отдыха, затем застывает перед огромным, во всю стену списком наиболее выдающихся участников прошлых экзаменов и принимается вдумчиво его читать, чтобы скоротать время и отвлечься. Получается плохо — от злости Инаса девятнадцать раз перечитывает первую строку, пропускает вторую и третью и семнадцать раз перечитывает четвёртую, в итоге всё равно неправильно прочитав фамилию выдающегося во всех отношениях героя «Летучего Голландца».       Инаса всё ещё кипит и перечитывает девяносто шестую строку, когда его дёргают за рукав.       — Йоараши, — окликают его, и Инаса резко оборачивается. Ему приходится наклонить голову, чтобы увидеть, кто к нему обратился.       — Спасибо, — просто говорит Тодороки. — Я не знаю, за что ты меня ненавидишь, но спасибо, что, несмотря на это, ты меня спас. И за плащ тоже. Извини, из-за меня он испачкан.       Инаса открывает рот, чтобы разразиться возмущённой тирадой, но натыкается на усталый и как будто доброжелательный взгляд Тодороки, и с громким стуком зубов захлопывает рот. Разворачивается, чтобы уйти, но всё-таки оглядывается, бросает невнятное «пожалуйста» и уходит чуть более быстрым и размашистым шагом, чем обычно.       Инаса злится на себя, потому не может ненавидеть Тодороки.