Syv fredager i uken

LuQuS — Fall

  Eva Magnusson.   19/08/18, Søndag.   Поздним осенним вечером молодая девушка в компании старой, но столь любимой гитары сидит на крыше трехэтажного дома ее отца в самом центре Ставангера. Перебирая струны тонкими израненными пальцами, она снова и снова думает о своей жизни, что за восемнадцать лет уже изрядно ей поднадоела.   Почему же дом, в котором она живет уже долгих скучных пять с половиной лет, она никак не может назвать своим?   Что же, у этой девушки нет дома и, можно считать, что никогда и не было. В этом высоком красивом доме с огромными комнатами, отремонтированными по последней моде, она просто-напросто, незаметно для всех его жителей, сосуществует. Своему биологическому отцу она и вовсе не сдалась, ведь в его эгоистичной жизни лишь две заботы: собственный процветающий бизнес и новоиспеченная жена, что старше его дочери лишь на пару лет. У родной матери же свой свадебный салон и горячо любимый сын Вильям, который, конечно же, во всем лучше бессердечной холодной сестры Эвы.   Но как дошло до того, что известная не только в светских кругах, но и просто среди соседей, как крепкая и дружная семья, вдруг вдребезги разбилась на две части?   Пожалуй, все началось именно тогда, когда красивая и амбициозная Эмма Магнуссон, мать двоих детей, неожиданно узнала, что ее любимый муж имеет по две любовницы в каждом городе Норвегии. Именно с того момента началась череда ссор, судебных процессов, раздела имущества и, конечно же, детей.   На тот момент мать Эвы уже прекрасно знала о нраве своей дочери, поэтому нетрудно догадаться, что ее выбор пал на любимого сына, который отличался покладистостью характера, воспитанием, умом и красотой. Она даже и не пыталась предотвратить разрыва брата с сестрой, ведь эта женщина отвернулась от Эвы очень давно, еще в ее одиннадцать лет, когда девочка связалась совсем не с той компанией.   Отец же забрал, скажем так, что осталось. Хотя сначала эта идея, по правде говоря, казалась ему весьма перспективной. Он до последнего наивно верил, что его дочка, столь юное и хрупкое с виду создание, все еще занимается в балетной школе, прилежно учится и ходит в розовых платьицах. Именно поэтому рассудил, что для своего круга он останется прилежным семьянином, который, несмотря на проблемы с уже бывшей женой, воспитывает просто обожаемую им дочь. В то время как на самом деле его помыслы были отличны от всего этого. Дэйвид Магнуссон просто посчитал, что с Эвой будет меньше проблем, и она никак не будет мешать ему. Ведь с детства это рыжеволосое создание принадлежало самому себе. Девочка всегда пропадала, где хотела и с кем хотела. Ее жизнь, начиная с одиннадцати лет, волновала лишь брата и родную бабушку по папиной линии, которой, к сожалению, уже давно нет на этом свете… Остальным же ее отчужденная жизнь была лишь на руку.   Однако, с каждым годом проблемы только обострялись между отцом и дочерью, стена непонимания и обид возрастала чуть ли не с каждым прожитым днем. Дэйвид пытался таскать ее везде за собой на разные светские мероприятия, показывать, как роскошную образованную девушку; в то время как она сама ненавидела не только эти мероприятия, но и свою жизнь, заодно вместе с этим мужчиной, который назывался ее родным отцом. Ей больше было по душе приходить «домой» в стельку пьяной, с ног до головы в ссадинах после очередной драки и со стекающей по рукам алой жидкостью. Нередко перепалки по этому поводу доходили и до рукоприкладства со стороны Дэйвида. Он ведь, когда сделал выбор в пользу дочери, наивно верил не только в ее «ранимую» душу, но и в то, что Эва будет во всем ему потакать и показывать его в самом чудном свете хорошего и справедливого отца. И как он злился, когда девушка не оправдывала надежд: запиралась в своей комнате, открыто выражала свою неприязнь к нему, появлялась дома лишь под утро, резала на кусочки подаренные им платья, за которые он откладывал половину своего состояния, и не имела никакого чувства такта. Когда же появилась Хлоя — блондинистое существо — или же, как называла ее сама Эва — «очередная фря», девушка и вовсе, по мнению отца, как с цепи сорвалась. Юная особа и вправду пустилась «во все тяжкие», конкретно забив на свою жизнь и уже совершенно не волнующее ее будущее.   Никого не волновало, кто на самом деле Эва Магнуссон, что творится у нее в голове, какую тайну она хранит и что, на самом деле, как и все люди, тоже умеет чувствовать. Но, пожалуй, саму девушку это вполне устраивало. Она попросту не помнит, когда последний раз ощущала любовь родителей и чувствовала их заботу и ласку. И именно это привело жизнь Эвы Магнуссон к такому состоянию.   Девушка давно думала о том, чтобы сбежать из этого дома, подальше от бесчувственного отца, которого всегда заботили только деньги, и от его надоедливой шавки, которая, в свою очередь, только и мечтала избавиться от падчерицы. Ведь, по ее эгоистичному мнению, она в этом доме словно пыльная картина неизвестного автора, которая не имеет никакой ценности, лишь пылится и ни в коем случае не радует никому глаз.   Что же ее тогда останавливало?   Лишь то, что отец расшибет голову, но вытащит Эву из-под земли. Она вроде и нужна ему, но в то же время он только и мечтает избавиться от дочери. Но, как ни крути, эта девушка — лицо его компании. На нее оформлены многие «грязные» документы, и это его некий пропуск в определенный круг богатеньких мужчин, у каждого из которых имеется по достойному наследнику. И что же тогда делать Дэйвиду Магнуссону среди них, не имея под боком прекрасной внешности дочурки? Вот это и есть одна из главных причин удерживать эту взбалмошную девчонку рядом. А для Эвы еще одной причиной, что удерживает ее тут, является черный как ночь доберман по кличке «Дьявол». Лишь о нем рыжеволосая девушка печется последние года так два. Его подарил Эве ее старый хороший друг на шестнадцатилетие, и он будто предугадал будущее, когда сказал, что искренне верит, что этот щенок станет для девушки всем. Так ведь и получилось… Дьявол — это единственный, к кому она настолько привязана. Да, именно в животном Магнуссон находит отдушину и пристанище для своей израненной души.   Обдумывая все это снова и снова, она продолжает сквозь неприятную боль в пальцах перебирать по струнам, шепотом напевая какие-то слова, которые понимает лишь она. Ее идиллию, маленький мир, что она строит возле себя каждый раз, когда сидит на этой крыше, нарушает неприятный грохот позади, когда кто-то начинает отпирать люк, ведущий на эту самую крышу.   — Тебя отец ждет, — послышался неприятный до свиста в ушах голос.   О да, кажется, этот голос она узнает из тысячи… Сама болонка — Хлоя Финман — удостоила ее внимания. Не поворачиваясь в сторону мачехи, Эва лишь тяжело выдыхает, вновь пытаясь унять свое заветное желание когда-нибудь разукрасить фальшивую моську этой блондинки.   — Чтобы ждать, нужно хотя бы сначала позвать, Хлоя. Меня никто не звал и ничего не говорил, значит, меня никто и не ждет, — безразлично обрывает она, все же разок холодно взглянув на расфуфыренное лицо этой омерзительной девушки, которая является ходячим силиконом.   

«Моя мать — не самая прекрасная и справедливая женщина, раз смогла когда-то отвернуться от собственного ребенка, но все же она хоть внешне настоящая. Чего отца-то теперь на «химикаты» потянуло?»

  — Он говорил тебе, просто ты его никогда не слушаешь! — вовсю доказывает Финман, даже не понимая, что ее слова для Эвы — все равно, что горох об стенку.   Слушать эту девушку Магнуссон никогда не имела желания, впрочем, для чего? За все время их знакомства и «сожительства» Эва ничего путного и не слышала от нее, одно лишь раздражающее щебетанье про шмотки, крутые тачки, маникюры, педикюры, и так далее и тому подобное… Бред, одним словом.   — Если даже и говорил, я не запомнила, а значит не приняла его слов, — муторно протягивает рыжеволосая, отложив гитару и упершись руками позади себя в шершавое покрытие крыши.   — Я все расскажу ему!   — Да тебе, Финман, в конкурсе на сообразительность учувствовать… Я сама намекаю тебе, что ты сегодня в очередной раз посыльная и должна передать ему эти слова. Надеюсь, ты хотя бы с этим справишься.   Мимолетно посмотрев на Финман, Эва подмигивает ей, а после устремляет свой мрачный взгляд обратно на ночной город, продолжая наблюдать за его жизнью в столь позднее время суток. Больше Хлоя ничего не произносит, лишь хлопает тяжелой крышкой люка за собой. А Магнуссон, облегченно вздохнув и свесив ноги с крыши, продолжает свое увлекательное занятие, пока ее снова не прерывают. Но на этот раз не Финман.   — Спустись вниз, Эва, пожалуйста, — послышался уже более приятный на слух голос. Женщина, разговаривая с Магнуссон, взбирается на крышу, вовсе не боясь испачкаться. — Я слышала, у него для тебя есть хорошая новость, — присев рядом с девушкой, вкрадчиво продолжает приятная на вид женщина средних лет, чья улыбка всегда предрасполагает к ней.   — Какая же? Он отчаливает вместе со своей болонкой куда подальше от меня? Если это не так, то это уж точно не хорошая новость, Марго.   — Не будь так категорична, Эва. Жизнь — штука полосатая.   — Боже, Марго… ты столько лет работаешь в этом доме, столько видела и слышала, почему ты все еще здесь? Почему не сбежала, когда была возможность? Это ведь настоящий ад, — в недоумении выговаривает Эва, вопрошающе смотря прямо в грустные опустошенные глаза домработницы.   — Эва, — вздыхает темноволосая женщина, переведя взгляд на свои уже такие поморщившиеся руки с ужасными мозолями от кропотливого труда, — несмотря на жестокий, алчный и эгоистичный характер твоего отца, он хорошо платит за мою работу. А мне нужно кормить свою семью. Ты же сама все знаешь. К тому же, если бы я каждый раз не затаскивала тебя пьяной в твою комнату и не накрывала одеялом, убеждая твоего отца в том, что ты уже давно спишь, на твоем теле было бы намного больше ран и шрамов. Мне трудно работать у человека, что поднимает руку на свое дитя, но тут же я вспоминаю о своих детках. Что с ними будет, если я уволюсь? В такие минуты я просто вспоминаю голубые глаза Роса, что так смотрят на меня, когда я раз в неделю все-таки возвращаюсь к ним домой. Я не могу ничего поделать, Эва, я не могу подвести их, оставив голодными, и не могу просто так оставить тебя. Пускай, пускай все думают, что ты бесчувственная и холодная, но зато я знаю, что прячется здесь, — уставшая женщина, сглотнув ком в горле от подступающих слез, мягко тыкает неаккуратно обстриженным ногтем прямо в то место, где находится сердце у рыжеволосой девушки.   Голос женщины предательски вздрагивает, когда она вспоминает все трудности своей несчастной жизни. Этим она заставляет кожу Эвы невольно покрываться мурашками, и сердце юной девушки неприятно сжимается, когда домработница снова говорит о Росе и об остальных ее чудных ребятишках. Дети — еще одна слабость Магнуссон с давних времен, они — единственные, кто, по ее мнению, заслуживают жалости и сострадания, любви и заботы. И на такое мнение есть свои причины. Весьма весомые причины.   Когда она разговаривает с Марго, девушка невольно вспоминает о своей человечности и что внутри нее все же еще есть тот огонек, который нужно хотя бы попытаться спасти; не дать ему угаснуть от этого ветра жестокости и наплевательского отношения.   — Вот именно, Марго, о том, что у меня здесь, — девушка касается своим пальцем того места, куда совсем недавно указала домработница, — знают лишь пару человек на всем этом гребаном свете. Никого не волнует, кто я, откуда я, какова моя история и что творилось в моей жизни до переезда с отцом в Ставангер. Никто не знает и не хочет знать, кем я была в прошлом, что я творила вместе со своими друзьями в Осло и что осталось у меня на сердце после того, как я четыре года считала их своей семьей, а потом в один момент мне пришлось все это оставить. Оставить их, и я не могла ничего с этим поделать. И знаешь, я рада, что никто не хочет знать этого, потому что я сама никогда и никому не позволю узнать это все. Я больше не доверяю людям. Следовательно, если никто не хочет знать, не трогает меня, это ведь мне только на руку. Мне не нужно скрывать свою натуру, все и так ее знают. Возможно, это где-то в глубине души не так, но внешне… Я всегда была и останусь «Снежной королевой», «Ледышкой» и даже «Ведьмой», по мнению старух из Осло, которые вечно промывали мои кости после очередной выходки, во дворе дома. Да, простите, у меня рыжие волосы, зеленые глаза и холодное сердце, но меня все устраивает и это главное. Я не притворяюсь, и это для меня — счастье. Это мой маленький мир, который обрамлен льдом, и никому его не растопить, пока я сама этого не захочу, — шепотом заканчивает рыжеволосая девушка, и ее голос в точности передает все равнодушие, и холод, что царствует в маленьком раненном сердце. Этот хриплый грубый голос пробирает до костей, заставляя все живое содрогнуться.   — Ты просто оградилась.   — М? — молодая девушка, снова посмотрев на Марго, лишь слегка хмурит брови.   — Никакой любви от матери, которая всегда любила больше Вила, никакой любви от отца, который месяцами пропадал в отъездах, никакой заботы и ласки, никто тебе этого никогда не давал. Только разве что Вильям да бабушка, ведь так?.. Можешь не отвечать, я знаю, что это так. В отличие от других я вижу тебя насквозь, Эва, и знаю твою поистине ужасную историю, от которой у обычного человека появится чувство отвержения и мурашки настоящего ужаса пробегутся по всему телу. Возможно, это и зря… зря, что ты никого к себе не подпускаешь и в глазах других хочешь , да, именно хочешь казаться такой, потому что больше не хочешь чувствовать ту боль, что разбивает сердце на кусочки, а может… а может, и не зря все это, Эва? Здесь нет одного ответа, «да» или «нет», хорошо это или плохо… Это как две стороны одной медали и даже мне не сделать выбора, хотя и не мне его вовсе делать. Это, в твоем случае, как способ защититься, спрятаться за стеной, построенной тобой, и она служит для тебя оградой от всего, и в какой-то мере я правда восхищаюсь. Я никогда бы не смогла так, а ты живешь так уже много-много лет. Это слишком сложно… все это слишком сложно. Я столько раз в своей жизни задумывалась, почему же наша жизнь такая дрянь, почему все так сложно и больно?   — Потому что это жизнь, — коротко усмехнувшись, договаривает за Уилер Магнуссон.   — Да, потому что это жизнь, Эв, и ничего в ней не может быть просто. Чтобы обрести счастье и покой, нужно пройти через многое, переступить через саму себя и так же неоднократно наступить на собственное горло, когда на самом деле хочется рыдать и просто закрыть глаза, а потом не открыть. Это жизнь, и я хочу, чтобы ты наконец-то обрела счастье, настоящее человеческое счастье, а не одну лишь боль, обиду, жестокость и алчность. Не будь той ледышкой, которой тебя все считают, не будь своим отцом, слышишь? Ты не такая, Эва, ты не такая… — шепчет Уилер. — Ты ещё вспомнишь мои слова, потому что я знаю, что так и будет… когда-нибудь так и будет, Эв, клянусь…   — Я хуже, Марго, я хуже своего отца, я хуже матери, которая в юности была такой же, как я. Но я все равно в сто раз хуже их обоих, и мне хорошо, я привыкла… да.   — О твоей матери я вообще не хочу говорить! — неожиданно повышает голос женщина.  — Она отвернулась от тебя, и не у одной меня пропало всякое уважение к этой женщине после того, как она смогла так поступить. Ты была ребенком, Эва, а она — твоей матерью, взрослым, казалось, умным человеком. Эмма должна была вытащить тебя из этого болота! Но она бросила тебя в нем утопать, пускай теперь пожинает плоды и смотрит, что из этого вышло. И знаешь, что я еще скажу? Когда она станет еще старше, и ее время придет, она поймет, как была неправа, и будет жалеть о том, что сделала… она поймет, Эва, поймет, — уже снова тихим голосом заканчивает она, с сожалением смотря куда-то вдаль. И голос ее пропитан болью и состраданием, на глазах слезы, а в сердце жалость к этой бедной, но сильной девушке, что сидит рядом с ней.   Женщина прожила на этом свете много лет, но такую девушку, как Эва, встречает впервые, и ей хочется помочь… Она всегда помогала Магнуссон, все эти годы пыталась достучаться до нее, достучаться до той, живой Эвы, которую она сама когда-то спрятала так глубоко, как только могла. И только домработнице хочется помочь этой несчастной, запутавшейся девушке, остальным же плевать. Плевать, кто она и чем вообще является. А Марго не может и не хочет понимать этого. Как можно быть настолько жестоким со своим собственным ребенком?! Как можно было закрывать глаза на то, что с ней происходило на протяжении многих лет, на то, как она менялась и на то, кем она стала, в конце концов?.. Ведь она стала абсолютно другим человеком. Этого Марго не поймет никогда. Но в этой рыжеволосой девчушке она все еще видит огонек, который она так тщательно прячет, и именно его она хочет спасти в ней, чтобы Эва нашла в этом мире что-то стоящее, то, ради чего и правда стоит жить. Но достучаться до кого-то не так легко, как может показаться на первый взгляд, все ведь зависит от самого этого человека.   Захочет ли Эва меняться? Нужно ли ей это вообще? Какое решение примет именно она?   Эва лишь тяжело выдыхает и долго думает над словами этой милой и доброй женщины, постепенно понимая, насколько она права. Насколько правдивы ее слова, которые пропитаны любовью к ней, совершенно незнакомой для нее девушке. Такой заботы и любви она боится. Не знает, как реагировать на подобное: не знает, что сказать и как вести себя. Для нее это дико.   Эва открывает рот в попытках что-то сказать, хотя бы примитивные слова благодарности, но это слишком сложно для человека, который так давно не чувствовал от кого-то обыкновенного тепла; который привык к одиночеству и холодной, отчужденной жизни, где только ты сам можешь о себе позаботиться.   — Можешь ничего не говорить, — ласково произносит женщина, и губы ее изгибаются в нежной улыбке, ведь она, как никто, понимает, что это все значит для Эвы, понимает, как столь юной девушке тяжело дается прятать все ото всех, боясь снова почувствовать боль предательства и безысходность одиночества.   Зеленоглазая девушка на мгновение переводит взгляд на домработницу и, в попытке хоть как-то выразить свою искреннюю благодарность за ее понимание, просто легонько кивает головой.   — Удачи, — тише роняет Уилер и так же тихо покидает крышу, оставляя Эву в полной тишине; за что Магнуссон была благодарна ей еще больше, ведь это то, что ей сейчас нужно.   То, что ей нужно было всегда. Тишина.   Рыжеволосая девушка сразу уходит с головой в свои мысли, снова начиная перебирать пальцами по натянутым струнам.

***

  Как только город погружается уже в кромешную тьму, и в большинстве окон аккуратных невысоких домов вовсе гаснет свет, девушка решает все же спуститься вниз. Отряхнув джинсы и прихватив гитару, она, как можно тише, спустилась с крыши и, как всегда, совершенно незаметно проскочила бы в свою спальню, если бы не Финман. Молодая девушка со светлыми шелковистыми волосами, аккуратно заколотыми на затылке, сидит на столе своего мужа вполоборота. Прищурив свои расчетливые светло-голубые глаза, Хлоя через приоткрытую дверь сосредоточено всматривается в темноту, надеясь зацепиться взглядом за знакомый стройный силуэт. «Не всю же жизнь она собирается там сидеть», — рассуждает юная миссис Магнуссон и продолжает свое, уже весьма наскучившее, занятие.   Наконец-то она замечает промелькнувший мимо кабинета Дэйвида силуэт и сразу поворачивается к своему мужу, который с серьезным сосредоточенным лицом разбирается с какими-то важными документами.   — Твоя дочь, — оживленно произносит Хлоя.   Мужчина, медленно отстранив взгляд от бумаг, переводит его на молодую жену, вопросительно вскидывая брови.   — Она спустилась!   — Так позови ее, — уже увереннее заявляет Магнуссон, и взгляд его, казалось, становится тверже, а карие глаза приобретают нездоровый блеск.   — Х… хорошо.   Девушка ловко спрыгивает с дорогого стола из красного дерева и, одернув юбку пониже, скрывается за дверью кабинета, сверкнув длинными стройными ногами.

***

  — А ну стоять! — мерзкий голос с ощущаемой ноткой власти раздается позади Эвы.   Закатив глаза и цокнув языком, девушка расхлябано поворачивается, не скрывая своего недовольства.   — Соизволь-ка все-таки поговорить с отцом! — снова начинает Финман, стремительно приближаясь к падчерице.   — И на кой черт мне это? — процеживает Магнуссон, вздохнув и упершись одной рукой в бок, а второй — крепче сжав гриф гитары.   — Имей хоть каплю уважения к старшим, хамка! — фактически выплевывает голубоглазая блондинка прямо в лицо Эвы, которая лишь удивленно вскидывает свои брови от подобного заявления.   Тяжело и протяжно выдохнув в попытке успокоиться, рыжеволосая пробегается по «шавке» отца оценивающим взглядом.   — Значит слушай сюда, Хлоя. Во-первых, ты мне не мать и не пытайся ее из себя строить... переигрываешь. Во-вторых, я тебя больше скажу, Финман, для меня ты — никто, и зовут тебя никак, смирись же уже. Твое поганое мнение и такие же слова ты можешь оставить при себе, потому что для меня это и вовсе ничего не значит, пустой звук, не более, — грубо обрывает Магнуссон и, пройдя мимо мачехи в направлении кабинета отца, специально задевает ее плечом. — ...И знаешь еще что?  — неожиданно Эва снова поворачивается к мачехе и, вновь одарив ее холодным равнодушным взглядом, продолжает: — Оскорблять меня ты не имеешь никакого права, так что впредь держи свой шаловливый язычок при себе. Поверь, тебе же лучше будет, — теперь точно заканчивает рыжая особа и, ловко облокотив гитару о стену в коридоре, заходит в кабинет.   Девушка останавливается на пороге и, скрестив руки в районе груди, в упор смотрит на своего отца, желая поскорее покончить с этой непонятно чем вызванной «проблемой».   — Ответь мне, — почувствовав чье-то присутствие, на выдохе начинает мужчина, не отрывая взгляда от бумаг, что лежали перед ним, — почему я — состоявшийся взрослый мужчина — должен за тобой бегать? Я — успешный бизнесмен и строгий начальник. Почему?   — Знаешь, я рада. Рада, что ты говоришь взрослый, состоявшийся, успешный, строгий, авторитетный и так далее, и тому подобное, но главное — не отец. Рада, что ты себя им и не считаешь. И поверь, правильно делаешь.   — Прикуси язык! — грубо процеживает мужчина, пристукнув по столу кулаком и наконец-то подняв взгляд на непослушную дочь, которая со своими выходками уже давно сидит у него в печенках.   — Я сказала правду, — шикает в ответ рыжеволосая.   — А я сказал — прекратить паясничать! Закрой дверь и сядь.   — Зачем? — покосившись назад, на дверь, интересуется Эва. — Пускай прислуга слушает твои скандалы, им ведь не привыкать, — холодно обрывает зеленоглазая, не сводя безразличного взгляда с уже разъяренного отца.   — Эв, черт тебя побрал, закрой дверь и свой рот заодно!   Оскалившись, девушка все-таки закрывает за собой дверь с неприятным хлопком и, подойдя к столу отца, хватает аккуратный деревянный стул за спинку, а после ловко разворачивает его к себе сидушкой. Она садится на него и складывает руки перед собой на спинке стула. Отец же, бросая на дочь укоризненный взгляд, на выдохе продолжает:   — По-человечески сесть не судьба? — он пробегает по дочери недовольным взглядом и пальцем поправляет свои очки.   — Осуждаешь меня? — пофигистически бросает Эва, наматывая на указательный палец рыжий локон волос, вовсе не смотря на мужчину.   — Перестань, я хочу с тобой серьезно поговорить, — Дэйвид с намеком вскидывает густые брови и в последующую секунду ловко снимает с шеи цепочку с маленьким серебряным ключиком и так же ловко прокручивает его в замочной скважине одного из ящиков своего рабочего стола. — На, — отец кидает под нос дочери какие-то бумаги.   Несколько листов, аккуратно скрепленных сверху серебристой скрепкой, не вызывают у юной особы никакого доверия. Эва настороженно протягивает к ним руку и, с опаской поглядывая на отца, берет их в руки. Пробежавшись по ним глазами и сразу сообразив, девушка резко с пренебрежением отбрасывает бумаги обратно на стол.   — Только не говори, что я — цена этому договору! — дерзостно роняет Эва, с непониманием и презрением смотря на своего отца, который остается непоколебимым; и ни одна мускула на его серьезном лице не дрогнула в момент, когда в сердце юной девушки разразилась буря.   — Не утрируй, — спокойно отвечает тот и снова опускает взгляд на бумаги, что лежат перед ним в определенном порядке.   — Ненавижу, — сквозь стиснутые зубы рычит Магнуссон-младшая и поспешно встает со стула, отчего тот с грохотом падает.   — Сядь! Я не договорил, — не поднимая глаз, произносит Дэйвид, но Эва вертит головой в знак отрицания, все больше отходя к двери спиной.   — Ненавижу, — опять шепчет она, со всей ненавистью смотря на этого мужчину, который в один миг стал ей противнее и чужее всех чужих на свете.   — Перестань бредить, Эв, для тебя это отличная перспектива, — с таким же раздражающим спокойствием выговаривает Магнуссон-старший, попутно подписывая все те же бумаги.   — Это выгодно тебе, но никак не мне, ублюдок! — со всей ненавистью в голосе обрывает девушка и выбегает из кабинета отца.   В одно мгновение ее чертова жизнь снова перевернулась вверх ногами, и ненависть к этому мужчине, которого она более не хочет называть отцом, достигла всякого предела. Для Эвы это равносильно предательству. Хотя, черт подери, что же это, если не предательство?! Ее папаша заключил многомиллионный контракт на объединение двух успешных и самых крупных нефтяных компаний Норвегии и кто же, как не молодая красивая девушка «голубых кровей», будет достойной платой? С сыном очередного зажравшегося придурка она должна будет связать свою и без того никчемную жизнь?! Ну уж нет, черта с два. Правилам она никогда не подчинялась и не собирается, к тому же с удовольствием нарушит очередные «грандиозные» планы своего отца, в которые, по его мнению, дочь никогда и вовсе не нужно посвящать.   Брак по расчету — это подло, низко и так несправедливо.   Эва понимает, что Дэйвид сделает все, что в его силах, лишь бы вернуть ее в этот дом, а заодно и под свой контроль, но сейчас ей абсолютно плевать на это. Девушка прекрасно осознает это, но более она не намерена терпеть его подобных выходок и находиться в этом доме, беспрекословно следуя его указам. Хватит. Этот мужчина слишком много позволил себе, когда решил, что может распоряжаться ее жизнью и будущим. Слишком много. Это край. Чертов предел. Он переступил черту дозволенного. Пошло оно все. Магнуссон срывается с места и, одним рывком вытянув из шкафа рюкзак и спортивную сумку, наспех запихивает туда свои вещи «первой необходимости». Но неожиданно кто-то с бешеной силой дергает за ручку двери, что ведет в ее спальню, но не тут-то было. Эва всегда на автомате запирает за собой дверь, и в этот раз эта привычка вновь сыграла Магнуссон на руку.   — Открой!   — Пошел к черту! — грубо обрывает девушка, выпрямившись и кинув мимолетный взгляд на дверь, которая в следующую секунду содрогнулась от удара кулаком о ее поверхность, по ту сторону.   — Я выломаю ее, Эва, клянусь! Открой, тебе же лучше будет!   — Я сказала, куда ты можешь идти! Это раз, а два — если я и выйду, то только завтра, так что могу повторить, — пошел к черту!   — Ты поплатишься за свои слова! — в ярости орет мужчина, еще раз безуспешно ударяя кулаком по двери, отчего та снова устрашающе содрогается.   — Может быть, но точно не перед тобой… — уже спокойнее отвечает рыжеволосая, но при этом сильнее сжимает кулаки.   — Ты поплатишься, — так же тихо обрывает Дэйвид и, все же осознавая, что спорить с этой дрянью сейчас бесполезно, возвращается в свой кабинет.   Девушка же, покончив с рюкзаком и сумкой, с тяжелым вздохом падает на край своей кровати, задумавшись о том, куда ей идти дальше, потому что она четко для себя решила, что из этого дома точно пора сваливать. На руку играло то, что ей не было страшно, неизвестность не пугала ее, а лишь притягивала. К тому же Магнуссон все же было к кому обратиться за помощью, ведь, несмотря на свой нрав и разгоряченный пыл, у нее была пара-тройка хороших друзей, близких ей по характеру. Именно поэтому рука рыжеволосой уже машинально тянется за айфоном, что ранее лежал на краю тумбочки. Девушка быстро набирает хорошо знакомый номер.

«Кевин»

  Этот парень всегда имел дело с весьма опасным дерьмом, много знал и был ценен в определенных кругах, ведь через него за хорошие деньги всегда можно было пробить номерочек или адрес той или иной «темной» личности; и, к слову, именно Робсон сделал Магнуссон такой великолепный подарок. Это Кевин три года назад подарил ей Демона.   — Эв? — послышался сонный голос на другом конце.   — Мне нужна помощь, Кейв.   — Тебе?.. Если Магнуссон просит помощи, то дело — дно, — моментально взбодрившись, подмечает Робсон и уже со всем придельным вниманием ждет подробностей от своей старой подруги.   — Нет, все не особо-то и серьезно, просто этот ублюдок опять затеял очередную хрень.   — Отец?   — Кто же еще, и прошу, не называй его так больше, окей? — рычит рыжеволосая, сильнее сжимая телефон в руке.   — Ладно-ладно, остынь, я все понял, — заверяет Робсон. — Ну и как я могу помочь тебе?   — Нужен билет до Осло.   — Осло?!   — Да.   — Вот ты сейчас серьезно?   — Что тебя так удивляет?   — Эва, ты шутишь? Что меня удивляет? Ха-ха, даже не знаю с чего начать… Мама, Вильям, нет? Это не аргумент?   — Предлагаешь мне остаться здесь?   — Я не знаю, что произошло, и ты вряд ли расскажешь мне это по телефону, но… Эв, ты точно хорошо подумала?   — Кейв, если я тебя прошу об этом — значит, я все решила и уверена в правильности своего решения, верно? Верно. И тем более я не собираюсь ехать к ней, мы не общалась почти шесть лет, и я не горю, в общем-то, желанием начинать наше общения заново, так что мой единственный выход — это Вильям. С ним-то я справлюсь, поверь.   — Эва, твой брат ведь не дурак. Вилу будут нужны объяснения, ты сама это прекрасно понимаешь и тоже бы потребовала их.   — Если понадобится, я объясню ему, — уверенно отвечает девушка, продолжая мотать свисающей с кровати ногой. — ...Понятно, — на выдохе обрывает Эва и уже собирается класть трубку.   — Да стой ты, — поспешно рыкнул парень. — Господи… Билет на поезд пойдет? — переступая через свое недовольство касаемо решения Магнуссон, спрашивает Кевин, понимая, что, конечно же, должен помочь ей, ведь несмотря на ее нрав, она остается его старой близкой подругой, ради которой, по правде, и горы можно свернуть.   Потому что друг Эва все же хороший; тех, кто остался с ней, она непременно по-своему ценит.   — Самое то, — шепчет зеленоглазая девушка в трубку, задумчиво смотря на свое тонкое запястье, на котором висит аккуратный серебряный браслет плетения «Бисмарк».   — Ладно, — вздыхает Кевин. — Но, Эва, как же Демон?   — Обижаешь, Кейв. Демон — первый, кто попадет под горячую руку Дэйвида, если я посмею оставить его тут одного.   — Значит, билета два?   — Да, два.   — В общем, как знаешь, Эв, я не вправе решать за тебя и сделаю все, о чем ты меня попросишь, но мнение мое ты услышала.   — Услышала и приняла, друг, но планов не изменила.   — Не смел и сомневаться… Ладно, до связи.   — До связи.   Отложив телефон подальше, Эва лежит в таком положении еще с полчаса, витая в собственных мыслях; но за это время девушка успевает сделать еще один звонок человеку, чья помощь ей тоже пригодится.

***

  Ближе к часу ночи размышления Эвы прерывает вибрация телефона, и он с неприятным звуком начинает ерзать по деревянному лакированному покрытию прикроватной тумбочки. Девушка, казалось, со скоростью света хватает айфон с тумбочки.

— Поезд отправляется от нашего вокзала ровно через час, поторопись — Билеты заберешь на кассе, код «5678IPL» — И удачи, Магнуссон

  — Кейв, спасибо   — Правда   Быстро заблокировав телефон и положив его в карман светло-серой кофты, Эва подрывается с кровати, а, надев рюкзак и перекинув через плечо спортивную сумку, подходит к большому окну, одергивая темные портьеры в разные стороны. За эти пять лет рыжая четко отработала собственную схему, чтобы незаметно для всех покидать дом в любое время суток без незапланированных стычек с отцом и охраной. Выглянув из окна, она внимательно осматривается по сторонам, а также с пару минут целеустремленно наблюдает за садом, чтобы убедиться в том, что там точно никого нет, хоть уже и глубокая ночь.   На улице, по правде, никого не было, кроме добермана, который, послушно сидя у своей будки, уже внимательно смотрит на свою хозяйку, понимая, что она собирается делать, ведь зачастую девушка сбегала из дома именно с ним, чтобы погулять вместе по ночному городу. Поэтому Эва тут же запрыгивает на подоконник и в одно мгновение ловко перелезает через окно, нащупывая ногами «впадины» в стене дома. Отыскав нужную ей опору, она начинает медленно спускаться вниз, сначала перехватившись руками за края открытого окна, а впоследствии за эти же «впадины».

***

  Спрыгнув с приличной высоты и ощутив под ногами твердую поверхность садовой плитки, она поправляет лямку рюкзака и, заправив за ухо выбившийся из хвоста небольшой локон, сразу направляется к будке добермана, продолжая осторожно ступать уже по тропинке, выложенной декоративными камнями.   А добравшись, она, как можно тише, снимает цепь с шеи своего пса и, нежно проведя рукой по голове Демона, дает вместе с ним деру подальше от этого дома, в котором все было пропитано жестокостью и алчностью цинизма.