Сокрушённое сердце

— Это должна была быть семейная поездка! — она возмущенно повысила голос. — Так и есть до сих пор. — У нас были планы, если помнишь. Это же мой день рождения, в конце концов! — Мы отпразднуем твой день рождения вместе, я обещаю. Втроем, — он мельком взглянул на сына, стоявшего между ними и спокойно игравшего со своими машинками у края кровати. — И никакой работы в этот день. — То есть, вместо недели я получила один день? — Ну что ты как маленькая? Сколько же тебе надо дней праздновать свой день рождения? — Тогда бы и приехали на один день! — Не говори глупостей, — он раздраженно улыбнулся, — Мои встречи только на три дня. Я выделю тебе провожатого на время своего отсутствия. — Не нужны мне твои провожатые, — огрызнулась она. — Я ж не как маленькая. — Лер… — Миш, я все поняла, — она сморщила нос, словно в презрении, — Работа тебе важнее. Меня, Женьки, да и всего на свете. — Ты знала, что я еду по работе. — Ты сказал, что встреча будет всего одна!.. — Ну что ты от меня хочешь, Лер? Будет одна, если все пройдет гладко. Но я не могу ничего обещать. Потом надо будет поехать посмотреть товар. Это уже два отдельных дня… — он недоговорил и просто замолчал. Она стояла, сжав повисшие по бокам руки в кулаки, успокаивая нахлынувшие было эмоции физической болью от впившихся в кожу ногтей. Ругаться было бессмысленно, все бы закончилось как всегда: он бы сдался и просто ушел из комнаты. Она никогда не могла ожидать от него чего-то экстраординарного. Он был умным, зарабатывал хорошие деньги, обладал отличным чувством юмора, вот только совместных шуток за последнее время поубавилось, да и былая нежность исчезла. К ней, не к сыну. Отцом он был заботливым — здесь ей не в чем было его упрекнуть. Конечно, он не мог проводить с сыном столько времени, сколько проводила она, но Женьку он, по крайней мере, любил. Они и съехались-то только после того, как она узнала, что беременна. Нежданно, после неудачного первого брака, будучи чайлдфри столько лет, она залетела от первого же постоянного партнера, находясь в уже совершенно, по русским меркам, недетородном возрасте тридцати девяти лет.

***

Она сразу заметила, насколько он был недоволен: брови сдвинуты, продолговатые складки морщин на лбу, резкие движения. Он махнул водителю такси, чтобы тот оставил себе сдачу, огляделся по сторонам прежде, чем перейти дорогу, быстрым жестом одернул рукав пиджака, чтобы сверить время на своих «Вашеронах». Лера вспомнила, как влюбилась когда-то во всё это: в его изысканные костюмы, роскошь манер и вещей, принадлежавших ему. Когда-то ее даже привлекал ореол его вечной занятости, его преданность работе двадцать четыре часа в сутки и семь дней в неделю. Она тешила свою гордость, видя, как он бросает все дела ради того, чтобы провести время с ней, как увозит ее в Монако на выходные перед своей важной встречей в понедельник, как дарит такие подарки, какие не дарил даже муж, который очень любил… Все это быстро сошло на нет! Слишком быстро — она еще была беременна сыном, а Миша уже бросил все ухаживания и вернулся к своей единственной любви — своей работе. И Лера, сидя дома положенные ей декретные месяцы, будто прозревала с каждым днем больше и больше, с ужасом осознавая, что совершенно не важна этому человеку. Когда родился сын, лучше не стало. Появилась страшная эмоция — ревность. Она гадала, почему он не может любить ее так же сильно, как он любил Женьку, ведь Женька был частью ее. Хорошо, что она не сына ревновала, а Мишу. Ревность выливалась в злость, а злость порождала ссоры. Большие, маленькие, с его уходом из дома, с ее отъездом к матери на два месяца… Но все-таки в результате они остались вместе, со временем переставая понимать, забывая из-за чего тогда, в поворотный момент, решили попробовать еще раз. …Потом и Женька увидел отца, заходящего в ресторан. — Папа! — он спрыгнул с ее коленей и побежал к нему навстречу, ловко шныряя между столиками. Заметив сына, Миша весь переменился. До нее донеслись обрывки его ласковых слов. С ней он таким тоном уже давно не говорил. -…А еще я катался на карусели, два раза. Второй раз мама не захотела, и я катался один, представляешь? — серьезно рассказывал Женька о своих утренних приключениях, держа отца за руку и подскакивая от радости, идя рядом с ним. Сын внешне был копией ее, но в манере разговора и складом ума был похож на отца, и она не переставляла удивляться, как причудно сплелись их с Мишей гены, создав существо, навсегда волей-неволей связавшее их вместе. — И ты не испугался? — участливо поинтересовался отец, усаживая сына на стул рядом с Лерой. Сам он сел напротив, даже не поцеловав ее — лишь глянул мельком. — А чего бояться-то? Это совсем не страшная карусель, для малышей. Я хотел покататься на другом аттракционе, но мама не разрешила. — Что за аттракцион? — спросил Миша, наконец-то поднимая на нее глаза. — Он слишком мал для него. — Неправда! — закричал Женька, — Я не мал, я могу на таком кататься! Я видел, другие дети катались! А мне мама не разрешила! — Это было опасно… — Ничего не опасно! Пап, скажи ей! Пап, скажи, что мне можно! Лера вздохнула. Несколько посетителей повернули головы на громкие вскрики ее ребенка. — Я не знаю, сынок, я не видел аттракциона. Возможно, мама права, и тебе еще рано кататься на том аттракционе. Зато она разрешила тебе прокатиться на карусели одному. Разве это не классно? Женька замолчал, обдумывая сказанное отцом. Подошла официантка и протянула Мише меню. — Дайте мне двойной виски, — сказал он ей по-английски, а потом указал пальцем на Лерину тарелку, — И то же, что ест она. Лера знала, что, если его встречи проходили успешно, он отмечал это вином — чаще всего французским, коего всегда в доме было в избытке, но иногда итальянским или чилийским. А если что-то в работе не получалось, то Миша пил виски. Она молчала и ждала, пока он заговорит сам. — Пап, а можно мне конструктор с Эйфелевой башней? — Да. Где он продается? — Я не помню. Мам? — Жень, я же тебе уже привозила такой конструктор. — Это не такой! — Именно такой. Ты его собрал, и башня стоит у тебя в комнате, на окне. Ты просто редко обращаешь на нее внимания, вот и позабыл, как она выглядит. — А мы скоро пойдем забираться на настоящую башню? — Да. Как только папа пообедает, а то он голодный. — Не уверен, что смогу с вами, — отозвался Миша. Официантка тихо поставила на стол стакан виски и ушла. Миша выпил залпом и продолжил, избегая смотреть на Леру: — У меня встреча. Сходите вдвоем. Да и я был на башне уже. — Что-то случилось? Он забарабанил пальцами по столу. Потом почесал волосы за ухом и недовольно сжал губы. — Максим Донсков оказался женщиной. Лера поневоле улыбнулась. Максим — имя во Франции как мужское, так и женское. А фамилия, видимо, досталась от отца и не склоняется. Занятно. Глава мультимиллионной корпорации, председатель совета директоров в компании, с недавнего времени сотрудничающей с фирмой Михаила, вечно занятой босс, с которым ему наконец-то удалось встретится — оказался женщиной. — Это застало тебя врасплох? Разве никто никогда не говорил о нем, используя личное местоимение? — уточнила Лера. — Может, и обращались. «Хи» или «щи» — черт теперь вспомнит, как они говорили… Я же не с ним изначально должен был встретиться, а с первым замом. И готовился к встрече именно с замом, читал про него, изучал. Проходит десять минут после начала разговора, заходит секретарша и говорит: «Максим Донсков здесь. Сейчас к вам присоединится». Зам стал волноваться — видимо, хотел дело провернуть без участия начальника. — А зам что, ни разу в своей речи не упоминал «Мадам Донсков»? — Нет. Просто по фамилии называл. Даже и при ней. Видимо, особенности их общения. Он не очень-то ее жалует. — Так она сорвала сделку? — Именно. Чертова лесбуха. — Кто? — Лесбиянка, — тихо повторил Миша, косясь на подошедшую с блюдом официантку. А потом громко спросил у сына, — Женек, ты мороженое будешь или пироженое? — И то, и то! — весело качнул головой Женька. Лера не удивилась и никак не прокомментировала. Сегодня пусть у сына будет праздник, ведь отца он до завтрашнего утра больше не увидит — Миша наверняка вернется в гостиницу, когда Женька уже будет спать. — Это тебе зам такие подробности сообщил? — Нет, это я погуглил уже после встречи. Отношений своих она не скрывает, и есть даже фотки, где она вместе со своей телкой выходит из ресторана. — Ну и молодец. Чего уж тут скрывать, — пожала плечами Лера. Она с недавних пор стала спокойно относиться к людям нетрадиционной сексуальной ориентации — благодаря одной старой знакомой, с кем она возобновила общение втайне от Миши. — Как-то все равно это неправильно, — а Мише геи людьми, видимо, не казались, — Лесбиянка — и глава корпорации. Где это видано? — В Европе, где люди адекватные и идут в ногу со временем. И ты, Миш, должен уже бы тоже иметь на этот вопрос современную точку зрения! Работаешь с европейцами — и гомофоб! — Где ты только словечек таких набралась? — с лица Миши все не сходила гримаса презрения, — И с какого перепугу ты-то к геям прониклась? — Ничего я не прониклась. Так что, тебя задело то, что она лесбиянка? Ты что, какие-то на нее виды возымел поначалу? — Господи, Лер, ты о чем вообще? — он устало потер глаза. — Что за странные вопросы? — Как будто я спросила что-то нереальное, — перед ее глазами живо вспомнилось то время: ее бессонные ночи, пустые разговоры, та страшная ссора, когда от их криков проснулся их сын, и когда она поняла, что надо либо расходиться, либо мириться до конца своих дней. — Короче, к трем часам я возвращаюсь на переговоры к Мадам Максим. Она попросила пару часов, чтобы собрать тот состав присутствующих, который хотела видеть сама, а не который собрал ее зам. Не знаю, освобожусь ли к ужину, поэтому будь на телефоне. В лучшем случае — позвоню и подъеду туда, где будете вы с Женькой. — А в худшем? — В худшем — встретимся в гостинице.       Конечно же, получилось все в худшем случае. Лера получила смс-ку в шесть вечера: «Переговоры затягиваются, идем ужинать с Максим и ко в рестик в здании компании. Поцелуй Женю от меня на ночь». Лера отметила, как странно заныло сердце, но ощущение было не новым, а, скорее, уже привычным. Если сердце болит, значит, еще не конец? Если она что-то может чувствовать к Мише, значит, все в порядке?

***

— И ты сказал «да»? — оцепенело уставилась на него Лера. Миша вернулся со встречи пятнадцать минут назад, сходил в душ и пришел в спальню, где они и начали обсуждать завтрашние планы. Оказалось, у Миши все менялось теперь так быстро, что Лера даже не знала, на что злиться. Несколько мгновений назад он объявил ей, что завтра с утра поедет в долину Луары на виноградники — Максим Донсков не уверена, что ее зам прислал Мише для пробы первоклассный товар. И так как доверять больше было некому, она возжелала поехать вместе с Михаилом сама — навести порядок и угостить его любимым вином. Миша сначала посетовал Лере, что нарвался на большие разборки и его сделка теперь уж точно прогорит, а потом невзначай добавил, что Мадам Максим, вообще-то, вежливо поинтересовалась, на сколько дней он планирует задержаться в Париже. И, мол, после всех объяснений, в приказном порядке отвела Лере в компаньонки не кого-то там, а свою партнершу. — А что такого? Это же всего на один день. — Мне не нужны никакие провожатые и компания. Ты же знаешь, я в Париже ориентируюсь лучше, чем в Москве.

***

— Валери? — до ее рукава кто-то дотронулся, и она испуганно — от неожиданности — обернулась. Перед ней стояла женщина лет тридцати пяти, с короткими волнистыми волосами и маленькой овальной родинкой на левой щеке. Назвали Леру на французский манер, и она сразу поняла, что это, должно быть, и есть та самая Эмманюэль, партнерша Максим Донсков. — On m'a dit que vous parlez francais? — Oui, je parle, — ответила Лера, быстро, по привычке нашла глазами Женьку, чтобы убедиться, что с ним все в порядке, а потом снова вопросительно посмотрела на подошедшую к ней женщину. — Я Эмма, — представилась незнакомка, выговаривая имя по-французски — с ударением на последний слог — и протянула руку. — Приятно познакомиться, — Лера ее пожала. Надо же, она и забыла, когда в последний раз здоровалась с кем-то за руку. Рукопожатие Эммы было твердым, взгляд — веселым, а общее выражение открытого лица с мягкими чертами — добрым. — Не в первый раз в Париже? — В шестой. Эмманюэль цокнула языком и чуть-чуть рассмеялась под нос. Лера подумала, что она вдруг кого-то ей напомнила, но пока не смогла уловить — кого. — Жень, не лезь на дерево, пожалуйста! — крикнула Лера, чтобы избавиться от навязчивой попытки мозга вспомнить, на кого могла походить стоящая перед ней женщина. Та проследила взглядом за тем, куда смотрела Лера, улыбнулась и сказала: — Он похож на вас. Как его зовут? — Евгений. — Сколько ему лет? — Пять. — Я бы хотела, чтобы моя дочка тоже любила «Звездные войны». — Это все влияние детсадовских друзей, — ответила Лера, которой понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что Эмма имеет в виду Женькину футболку с бело-оранжевым роботом. — Значит, вы сама не поклонница? — Нет. — Жаль. Голос был чем-то похож на ее — тоже низкий и глубокий, но с хрипотцой и перекатами. Чудо какое-то, а не голос, подумала Лера и представила почему-то, как ее новая знакомая поет — с такими же перекатами, то выше, то ниже — и чуть не засмеялась вслух. Примечательного, пожалуй, больше ничего не было: серо-зеленые глаза, россыпь бледных веснушек на лице, белая кожа. Француженок Лера повидала много, и эта была на них не похожа. Скорее, ей подошло бы быть англичанкой. От одежды так вообще попахивало лондонским шиком: распахнутое прямое пальто из темно-серой шерсти, под ним — белая рубашка, небрежно заправленная в кожаные брюки. На ногах — черно-белые ботинки — кажется, они называются «оксфорды», откуда-то вспомнилось Лере. Они еще немного помолчали, а потом Эмма спросила: — Вы не голодны? У меня машина с шофером в соседнем переулке, не хотите ли поехать пообедать? — Нет, спасибо. Я бы хотела погулять здесь. — Любите это место? — Да. Всегда сюда прихожу, каждую поездку. Надеюсь, сын переймет эту традицию. Это была площадь Вогезов. Лере всегда казалось, что место было какое-то таинственное, магическое. Оно несло свою энергетику, историю, оно заряжало силой и тревогой одновременно. Оно было пустое и наполненное — смотря, с какой стороны посмотреть. — Интересно. Я тоже люблю площадь Вогезов. Она многогранна. Монотонная суета и кажущееся спокойствие. Лера в удивлении повернула голову. Эмманюэль словно бы вытащила мысль у нее из головы. Как говорят, «сняла с языка». — Чем вы занимаетесь по профессии? — Эмма пристроилась рядом и пошла слева. Женька сел на одну из лавочек в дальнем конце площади — туда Лера сейчас и направилась. — Я учитель в гимназии. — Что преподаете? — Русский язык и литературу. А вы кем работаете? — Я персональный стилист. И еще пою в группе — но это так, хобби. — Поете в группе? — Да. Придете на концерт? Это послезавтра. — Спасибо за приглашение. Эмма с воодушевленной улыбкой ждала какого-то более распространенного ответа, но Лера не торопилась. Она была не из тех, кто так легко сходится с людьми, чтобы вот так вот, после первой же встречи запланировать дальнейшее времяпрепровождение. Эмма вроде бы нравилась ей как человек, но Лерина недоверчивость не давала ей покоя — нужно было, чтобы прошло время. И было еще кое-что, в чем Лере было стыдно себе признаться — она немного побаивалась Эммы. Как будто бы та могла на нее наброситься, или еще чего. Глупо, наверное, но Лера никогда раньше не общалась с лесбиянками, и теперь ощущала напряжение. Его источником была она сама, а вот Эмма казалась совершенно расслабленной.

***

      Это было как-то странно: будто сначала ты бежишь по ровной дороге, просто очень быстро, что аж ветер в ушах свистит. А потом оказывается, что бежишь ты уже с горы, и ноги не поспевают, и ты знаешь, что бежать не надо, а надо бы остановиться, чтобы не споткнуться и не полететь кубарем. Но, пока ты успеваешь об этом подумать, ноги заплетаются, и вот уже непонятно, где низ, а где — верх. Всё перемешивается, и твоя душа замирает от страха, но сделать ты как будто бы ничего не можешь — как на американских горках. Жутко и радостно одновременно.       А еще это похоже на привыкание к чему-то хорошему, без чего потом сложно обойтись, потому что нравится же, почему бы не побаловать себя лишний раз? Или на то, как Лера случайно посмотрела «Синий — самый теплый цвет» — все, мол, говорили об этом кино, ну, она и включила. Сначала было непонятно, потом — странно, а когда пошли сцены секса, то было противно и стыдно одновременно. Она даже выключила фильм на середине, потому что лицо горело, а руки тряслись. Но мысли всё время к нему возвращались, и она в итоге продолжила просмотр, потому что не любила бросать начатое.       На следующий день после прогулки по площади Вогезов Эмма предложила поехать на кладбище. Их в Париже много интересных, но она предложила Лере самой выбрать, куда та хочет. Лера сказала:"Монмартр». Эмма загадочно улыбнулась и попросила показать любимую и нелюбимую могилы. Ну, с нелюбимой было легко — Далида. А любимых было несколько. Одна из них была с вырезанными из мрамора перчатками, лежащими на краю каменной плиты. А Эмма показала свою любимую — с деревянным крестом, увитом шипастыми розами. Он был старым и потрескавшимся, косо прибитым к горизонтальной надгробной плите.       С утра прошел дождь, и к одиннадцати часам, когда Эмма, Лера и Женька оказались на кладбище, лужи еще не просохли. Женька шлепал по воде в непромокаемых ботинках, с интересом заглядывал в каждый склеп, спрашивал у Леры, что написано на надгробиях. Место, казалось бы, было совершенно не для ребенка, но Женька тему смерти понял не до конца, а вот истории, скрытые за короткими надписями на камнях, были ему по душе. Истории эти придумывала (или знала?) Эмма и рассказывала Женьке и Лере. Женька знал французский почти в совершенстве — по крайней мере, понимал — Лера научила, поэтому трудностей с общением не возникло.       Обедать они поехали в «Кафе де ла Пэ», и именно там, за ужином, оцененным фирмой «Мишлен», Лера поняла, что ей давно не было так хорошо. Она не заметила, как пролетело время, и она за весь день ни разу не почувствовала того дискомфорта, которое ощутила вчера от нахождения рядом с женщиной, которая любит женщин. Это просто была Эмма, с которой было приятно проводить время ей и Женьке. Эмма была веселая, умная, а в зеленых глазах блестела летняя Сена, освещенная солнцем и счастьем.

***

      В этот раз Эмма взяла с собой их с Максим дочь, и предложила поехать в Деревню Науки для детей. Лера уже была там с Женькой, но место нравилось обоим, и поэтому предложение было встречено согласием.       Они оставили детей с няней, а сами пошли в близлежащий ресторан, где Эмма заказала вино. Лера пить не хотела, но Эмманюэль уверила, что сможет выпить большую часть сама, а Лере нужно лишь помочь ей парой бокалов. Она так улыбалась и так долго и заманчиво просила, что Лера почему-то согласилась. Пока довольная Эмма сама разливала вино по бокалам, Лера пыталась понять, нравятся или раздражают ее очень резкие духи Эммы. Та, словно прочитав мысли, вдруг ни с того ни с сего спросила: — Что у тебя за духи? — Agent Provocateur. — Правда? — Этот запах смешивают конкретно для меня. — Так что, можно сказать, что это твой аромат? — лукаво подмигнула Эмма, наклонилась через весь стол и втянула носом воздух рядом с Лерой. Потом прикрыла глаза и громко выдохнула: — Здорово!       Лера смутилась и растерялась на несколько секунд. Она взяла свой бокал и сделала большой глоток. Вино было очень хорошим, и она похвалила выбор Эммы. Та благодарно кивнула.       Сначала они обсуждали детей, а потом перешли на личную жизнь. Вино струилось по венам, и было горячо. — Ты давно замужем за Мишей? — Мы не женаты. — О…а почему? — Не знаю. Не хочется. У меня уже был один брак, и закончился он так себе. — То есть, просто не хочешь? Это единственная причина? — Да. А почему ты спрашиваешь? — Не знаю. Как-то это не выглядит для меня веской причиной. — Если я добавлю, что не люблю его, то это тебя удовлетворит? — Зачем тогда с ним, если не любишь? — Не знаю. Привыкла. Точнее, удобно. И он отец Женьки. И, на самом деле, меня все остальное устраивает. — Кроме отсутствия любви? — Кроме отсутствия любви… А вы с Максим женаты? — Во Франции не разрешены гей-браки, только гражданские союзы. У меня английское подданство, и Элоиз рождена в Великобритании, где всё это законно. Мы живем на две страны. Если честно, если бы не работа Максим, то мы бы постоянно жили в Лондоне. — Значит, вы любите друг друга? — Да. Любили когда-то, по крайней мере. Мы очень давно вместе. Любовь со временем стала приедаться, как приедается одно и то же лицо перед глазами. Пусть и любимое. — И как же сохранить интерес в отношениях? Эмма улыбнулась вопросу и бросила на Леру очередной загадочный взгляд. — Зависит от договоренностей. — У вас они есть? — Конечно. — Я могу спросить, какие? — Можешь. В нашем случае это полигамные отношения. Лера молчала, ожидая развернутого ответа, но Эмма не спешила вдаваться в подробности. Наконец, несвойственное ей любопытство взяло верх, и Лера произнесла: — У вас обеих есть другие женщины? — Почему именно женщины? У Максим есть любовник-мужчина. — Правда? — Ее выбор, — пожала плечами Эмма, — Он ее давнишний друг и первая любовь. Разбил ей сердце, когда бросил ради богатой невесты. В отместку Максим, тогда еще никому не известная студентка первого курса факультета финансов, решила добиться того, чего у нее не было и что так не хватало ей, чтобы удержать того мужчину. Когда он много лет спустя приполз к ней на коленях, умоляя простить, клялся бросить жену, она его с этих коленей не подняла. А подняла свою юбку.       Лера старалась не показывать, как смутилась подробными деталями рассказа. Эмма допивала третий бокал вина. Лера смотрела на овальную родинку и думала, казалось бы, о чем-то своем. — Придя домой в тот вечер, Максим объявила, что мужчины не умеют делать куннилингус, и что она рада, что выбрала меня в спутницы своей жизни. Я не была удивлена или польщена, была лишь рада ее искренности. Максим продолжила общаться с тем мужчиной, и какое-то время их встречи носили чисто дружеский характер. Она смеялась ему в лицо каждый раз, когда он предлагал скрепить их дружбу законным союзом. Потом он узнал о моем существовании, и это почему-то его обидело. Он исчез и прекратил с Максим все контакты. И тут уже заинтересовалась она. — И ты ни разу не ревновала? — Может быть. Но, во-первых, это было нашей договоренностью — возможность иметь секс с кем-то другим, а во-вторых, я знала, что мне бояться нечего, Максим не уйдет от меня. Она привязана ко мне и к Элоиз сильнее, чем к кому бы то ни было. Сильнее, чем к своей первой любви. Сильнее, чем к своей работе. — Значит, и у тебя бывали романы на стороне? — Бывали и бывают. — С мужчинами? — Нет. С ними — никогда. — И ты никогда не была с мужчиной? — С одним, наедине — нет. И не хочется. А ты была с женщиной? — Нет. Тоже не хочется. — Даже не пробовала? Я-то пробовала, поэтому знаю. — Мне не нужно пробовать. — Ну-ну.

***

— Давай встретимся на выступлении у Эммы. — В смысле? — Мы стоим в пробке, тут какое-то полицейское расследование неподалеку, все перекрыто. Пока доедем до Парижа, пока постоим еще в одной пробке в самом городе… — Нет, я спрашиваю, как ты хочешь пойти куда-то, когда у тебя есть пятилетний сын? Это не то, что я могу его оставить со своей мамой. Мы в Париже, если ты не забыл. — Не забыл и продумал еще и это. Максим предложила услуги своей няни. Завези Жеку к ним домой, а оттуда с Эммой поедешь в клуб. Мы с Максим подъедем сразу туда. — Что-то вы слишком много времени вместе проводите. — Ты волнуешься? По-моему, волноваться должен я, — усмехнулся Миша. — Почему? — не поняла Лера. — Они обе любят женщин, а женщина у нас ты. — Очень остроумно! — пробурчала Лера. — А что, Эмма тебе не по вкусу? Подожди, увидишь Максим, может, она понравится. — Как ты такое можешь говорить? — Лера почувствовала, как у нее отчего-то вспыхнули щеки, и рассердилась, — И потом, причем тут я? Это не мне женщины нравятся. — Точно? — рассмеялся в трубку Миша. Сам он явно был в хорошем настроении. — Тебе ли не знать. — Ну, смотри у меня… Ладно, Лер, мне пора. До вечера тогда. Целую.       Целую? Когда в последний раз он заканчивал подобным разговор? Конечно, он мог выпить лишнего, или лишнего напредставлять. Но что именно он представлял? Лера даже мысли такой допускать не хотела. Нет и нет. Она вдруг поняла, кого напоминала ей Эмма и отчего так некомфортно было рядом с ней. Леру передернуло. Не те это воспоминания, которые она бы хотела воскрешать в своей памяти.       Лера поискала глазами чемодан, пересекла комнату, сунула руку во внутреннее отделение и нащупала пальцами гладкую, мягкую поверхность. Зацепила и выудила на свет небольшой молитвослов, в дорогом кожаном переплете — ручная работа — и с золотым обрезом страниц. Открыла и начала читать. Читала, пока все пакостные мысли из головы не улетучились. А потом проснулся Женька и пора была собираться на злочасное выступление.       Лера была уверена, что ничего никогда не может случится в ее жизни, чтобы она отошла от своих принципов. От убеждений, от веры, от разумных доводов, продиктованных природой и обществом. Ничто не могло поколебать ее, даже тогда, когда та девочка — точнее, теперь уже тоже женщина, ведь прошло десять лет — ясно дала понять, что все еще любит ее, и предложила эту любовь разделить. С той женщиной они обменивались редкими письмами, и Лере было любопытно — от скуки и для поддержания разговора — как может происходить любовь между двумя женщинами. В эмоциональном плане, конечно же. О физической близости она не спрашивала, потому что ей это было не интересно.       До сегодняшнего вечера.       Сначала само выступление Эммы. Лера, казалось, только ее одну и видела: в полумраке синеватой дымки, которую расцвечивали скупые лучи прожекторов, Эмма пела песни Нины Симон и Сары Воган, а потом — Эми Уайнхаус и Хозьера. Про последнего Лера узнала только в клубе, когда услышала его самую знаменитую песню — «Take Me To Church». Лера не знала, что именно запало ей в душу и стало там хозяйничать, успела только почувствовать, как перехватило дыхание. А потом накатило ощущениями, и в голове закружились мысли, переполошив все сознание, мешая опомниться.       В бокале поднимались на поверхность золотой жидкости крошечные пузырики «Veuve Clicqout». Пить, наверное, не стоило.       Но тогда и приходить сюда вообще не стоило. Эмма пела «The only heaven I'll be sent to is when I am alone with you», тонкие длинные пальцы держали микрофон, а Лере казалось, что это ее держит она за руку, проверяя скакнувший пульс. Голос с хрипотцой выцарапывал на сердце ранки, заливая в уши протяжные английские слова с легким французским акцентом. А в голове была какая-то карусель: она видела ту девушку, совсем еще молоденькую, девятнадцатилетнюю, и вспоминала их совместно проведенное время, такое редкое, но всегда радостное для обеих. Все те воспоминания выплыли и закружились перед глазами, и, как и всегда тогда, когда они вспоминали их в переписке, Лерино сердце сжалось.       Песня закончилась, и свет погас. Лера сидела, боясь пошевелиться. — Ну что, как тебе? Лера подскочила на месте. Это была Максим Донсков. Свет опять появился — те же тонкие пучки от маленьких прожекторов, подсвечивающих сцену и первый ряд столов. Максим улыбалась, сверкая глазами, явно довольная и гордая. Посмотри, мол, какая у меня женщина!       Лера не успела ничего ответить — да она вряд ли бы смогла сказать что-то вразумительное — как со сцены раздался голос: — Дамы и господа, спасибо, что пришли провести с нами вечер. Надеюсь, вы испытали такое же удовольствие, слыша музыку великих, какое испытала я, ее исполняя. И в завершении, я хочу посвятить одну песню своей новой знакомой — Валери. Итак, Эми Уайнхаус — «Валери».       Это было уже чересчур. Максим и Миша радостно закричали, и их восторги потонули в задорном проигрыше, исполняемом группой Эммы. Песенка была дурацкая, но именно своей невозмутимостью, веселым и бессмысленным текстом, так отличающимся от предыдущей композиции, она словно закончила, поставила точку в беспорядке мечущихся эмоций Леры. «Назад пути нет» — пронеслось у нее в голове. И после возник вопрос: «Разве можно влюбиться в голос? Этого достаточно?».       Звон бокалов раздался совсем рядом: это Миша и Максим чокнулись, и брызги, перепрыгнув края, разбежались, разлетелись во все стороны. Они смеялись и пританцовывали, ерзая на диванах, затягивая «Вэ-э-элэри!». Лере весело не было.       Лера ждала, не зная, чего именно ждет. В голове все еще кружились вихри, успокаиваясь, но до сих пор мешая сосредоточиться, словно засыпали здравомыслие песком и туманом какого-то безумия. В теле уже происходили какие-то химические реакции, но мозг словно не поспевал обработать полученную информацию и что-то по этому поводу предпринять. Лера будто падала куда-то, и ничего не могла сделать для того, чтобы себя спасти.       Миша и Максим возбужденно обсуждали выступление Эммы. Лера старалась участвовать, хотя на деле выходило, что она молча сидела с глупой широкой улыбкой. Мысли то совершенно пропадали из головы, то скакали, как ненормальные, перелетая одна через другую. Лера знала, что надо было уходить — она не хотела видеть Эмму ближе, чем та была на сцене. И в то же время она желала увидеть ее, чтобы понять, что она реальна, что все это ей не приснилось. Она вдруг забеспокоилась о Женьке и поняла, что это может быть хорошим поводом уйти, но ничего не могла придумать — он был с няней, хоть и с незнакомой женщиной, и вернуться к нему они смогут только все вместе.       Эмма пришла через несколько минут. Она была все в той же одежде, только уже без шляпы. Непослушные волосы были, однако, уложены красивыми беспорядочными волнами. Как будто бы прочитав мысли, Эмма запустила руку и взъерошила несколько прядей. — Тебе понравилось, Лера?       Она спросила по-английски, но имя все равно произнесла с ударением на последнем слоге и с грассированием. Голос ее звучал так ясно и отчетливо, словно они были не в музыкальном баре, а в пустой комнате, где кроме них никого не было.       Лера кивнула, попытавшись улыбнуться. Улыбка вышла кривая, наверное — потому что Эмма немного изменилась в лице. Она вдруг чего-то испугалась или расстроилась из-за чего-то, словно ей сообщили дурную весть. — Мы готовы ехать?       А это она спросила уже у Максим. Та слегла поупиралась, все еще чувствуя кураж от принятого алкоголя, но в конце концов, под напором Эммы и при ее непосредственной помощи, поднялась с дивана и нетвердым шагом направилась к выходу. Миша взял Леру под руку, что происходило, наверное, пару раз за их совместную жизнь.       Длинный и блестящий служебный «Мерседес» домчал их до дома Максим и Эммы за каких-то десять минут. Париж, как и Москва, ночью не спал, но пробок все-таки не было. Не то, что внутри Садового, где можно застрять и в три часа ночи. Всю дорогу Лера не понимала, рада она или несчастна от того, что Эмма села впереди, рядом с водителем. Уличные фонари то и дело высвечивали ее профиль: тонкий нос, подбородок, ухо и шею. Лере казалось, что сама она слишком медленно отводила глаза каждый раз, когда Эмма поворачивала голову, чтобы что-то откомментировать.       Все выбрались из машины около большого белого дома, громко поблагодарили молчаливого водителя и отпустили спать. Максим открыла ключом большую входную дверь, и все четверо ступили в теплоту и сумрак прихожей. Было тихо и уютно, и Лера позавидовала тому, как по-семейному притягательно выглядит дом Максим и Эммы. Их с Мишей квартира иногда казалась ей слишком искусственной. — Не хотите ненадолго остаться? — спросила Эмма у Миши, а потом посмотрела на Леру. «Нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет!» — У Леры завтра день рождения, — подал голос Миша, вдруг приобняв Леру за талию. Точно. Как Лера-то могла забыть? — У нас большие планы, прям с самого утра. Так что ей решать. — Спасибо за приглашение. Я бы с удовольствием, — вытянула губы в улыбку Лера. — Но хочу выспаться перед важным днем. Миша прав — на завтра очень много запланировано.       Все четверо обменялись улыбками и ничего не значащими фразами. Лера и Максим пошли в детскую, разбудили Женьку и вывели за руку в прихожую. Миша и Максим условились встретиться через день для подписания трехлетнего сотрудничества между их фирмами. Прощаясь, Лера просто махнула обеим женщинам рукой и поспешила выйти на улицу, на свежий воздух.       На «Убере» доехали до гостиницы. Миша нес спящего Женьку, обвившего ручонками отца за шею. В лифте Женька сонно мотнул головой и поцеловал отца куда достал — в шею. Потом, не открывая глаз, спросил: — Пап, а мама здесь? — Здесь, сынок, — ответила Лера. Миша хмыкнул, когда сын, улыбнувшись, снова опустил голову ему на грудь. — Всех проверил. Молодец.       Лера посмотрела на Мишу и впервые за вечер почувствовала успокоение. Они семья, и они вместе. Что может быть прекраснее? Завтрашний день будет радостным и счастливым. Завтра она проснется со свежей головой, и алкогольный дурман, застлавший ей разум, испарится и заберет с собой все иллюзии. Лера сморщилась, потому что ненавидела алкоголь. Каждый из тех редких разов, когда она пила больше одного бокала, происходило что-нибудь неприятное. Ситуация так или иначе выходила из-под контроля, и Лере потом приходилось долго замаливать грехи. В прямом смысле.       А потом у Леры с Мишей был секс. Ничего страстного или нового, ничего многообещающего. И все могло бы кончиться как обычно, как кончалось много раз до этого, если бы Лера не представила Эмму. Картинка пришла сама и встала перед глазами, Лере даже не пришлось ничего воображать. Просто лицо Эммы, ее имя, произнесенное про себя — и Лера достигла оргазма.       Он был настолько сильный, что Лера долго не могла прийти в себя. Пытавшийся отдышаться Миша уже слез с нее и перевернулся на свою сторону и затаился, впав в сонное забытье. Лере не спалось. Она ни с кем не обязана была делиться своими сексуальными фантазиями, но это совершенно не значило, что ей не предстоит иметь дело самой с собой. Со своей совестью, стыдом, чувством собственного достоинтсва. И верой.       «С сердцем сокрушенным и смиренным сице молю Тя.» — начала Лера, проговаривая про себя первую из молитв. Сокрушенное сердце тревожно ныло, растекаясь в груди чем-то холодным и липким.

***

…И тут Лера поняла, что, возможно, она просто спроецировала образ той девушки и поэтому Эмманюэль и показалась ей такой родной и правильной. Но больше она ничего понять не смогла, потому что Эмма тут же, при свете дня, в толпе чужих людей в хорошо знакомом Париже протянула руку и дотронулась до губ Леры самыми кончиками пальцев.       От шока Лера окаменела. Кожа на пальцах была прохладная и очень нежная, и пальцы водили по губам, а потом, оторвавшись от чувствительных губ, упорхнули за шею. Эмма подалась вперед и поцеловала Леру — мягко, легко и непринужденно. На губах осталось невыполнимое желание и обещание чего-то такого, что нельзя было выразить словами. Но Лера все поняла. О таком и не говорят, о таком целуют. Это было откровеннее любой пошлости без всякого ее присутствия. И, когда у Леры ток пошел по коже, скатываясь колючками по спине, она открыла глаза и поняла, что лежит в кровати в гостиничном номере, а рядом привычно сопит Миша.       Лера лежала очень долго, хлопая глазами в темноте. Сон был свеж, а ощущения настолько сильны, что она не понимала, что произошло. Она рывком сбросила одеяло и скинула ноги на пол. Привычным движением отвела косу назад — волосы расплетать уж точно некогда, пусть останутся так. Возможно, надо было приготовиться, приодеться, но времени не было. Да и потом, спросонья не хотелось думать что и почему. Хотелось увидеть и хотя бы прикоснуться, или чтобы Эмма прикоснулась, чтобы сон повторился, только наяву. Ведь был явным, и она все ощутила так остро, что от боли и разочарования чуть не сошла с ума.       Она схватила телефон и напечатала:«Tu dors?». Нажала отправить быстрее, чем вздохнула. «Non» — пришло в ответ. Это было самое прекрасное, что она когда-нибудь получала. Это «нет» было милее любого «да» сейчас. «Я хочу тебя увидеть. Сейчас. Пожалуйста. Это очень важно. Наш самолет утром». Ответа не было очень долго. Так долго, что Лера начала сходить с ума от невозможности что-либо делать. Она встала на ноги, почувствовав дикое напряжение в спине, и с телефоном в руках, постоянно держа экран подсвеченным, будто заблокировав его может пропустить смс, тихонько пошла в ванную комнату. С каждой проходящей секундой сердце колотилось всё глуше, а тело охватывало непонятное оцепенение. Наконец, телефон в ее руках завибрировал, и она прочитала: «Хорошо. Я дома. Приезжай».       Лера не до конца сознавала, что делает. Эмма хотела ее увидеть, и она хотела увидеть Эмму. Должна была, иначе не смогла бы жить дальше. Это все, что она знала в данный момент. И еще то, что надо дотронуться, чтобы почувствовать все это наяву, чтобы удостовериться, что сердце не обманывает и что это никакие не шутки. Лера давно уже не бодрствовала по ночам — с тех пор, как Женька был маленький и плохо спал. Явь казалась какой-то мутной, тяжелой, и темнота обещала хранить секреты. Ночь была сообщницей, помогала преодолеть страх, толкала любопытство вперед. Ясности мыслей не было и в помине, и Лера, из последних сил ища в себе остатки здравого смысла, ничего такого не нашла. На поверхности лишь плавали воспоминания о сне, и было жарко в сердце, голове и животе.       Пока ехала в такси, в голову приходили вопросы, которые она беззвучно задавала сама себе:"Что ты делаешь? Ты уверена?». Но она их отгоняла. Она ни в чем не была уверена, кроме одного — надо увидеть Эмму во что бы то ни стало. Ценой любого сумасшествия.       Она не думала о последствиях, потому что для нее не существовало будущего дальше ближайшего получаса. Ничего было неважно и ничего не оставалось в голове, не задерживалось там, кроме каких-то двух-трех откровенно животных мыслей, навеянных сном. Этих мыслей Лера боялась и в то же время страстно хотела их реализации. Ей вдруг стало казаться, что она еще не проснулась, и что можно сотворить всё, что угодно, потому что это — сон, где всё перепутано и где нормально, если женщина хочет другую женщину.       С каждой минутой Эмма была все ближе, и Леру стало мутить. Тошнота была полу-физической, полу-эмоциональной. Мутило как будто бы еще и рассудок, и к тому моменту, когда такси остановилось перед уже знакомым Лере белым домом, она забыла о существовании и Миши, и любимого сына. «Я на месте, — написала она Эмме, как только вылезла из машины, сунув водителю первую попавшуюся купюру и отмахнувшись от сдачи. – Ты выйдешь?» «Подходи к двери, но не звони. У меня все спят, я сейчас тебе открою». Лере не хватило ни времени, ни сил поразмыслить над смс Эммы. Если бы та сказала ей встать посреди проезжей части и там ждать ее, то она бы сделала это, не задумываясь.       Только она преодолела последнюю ступеньку крыльца, как дверь распахнулась, и Лера увидела Эмму, в зеленой кофте с открытыми плечами, ее кожу, подсвеченную мягким приглушенным светом из коридора. Лера никогда не думала, что у нее может захватить дух при виде женщины. — Заходи, — тихо сказала Эмма, придерживая рукой дверь.       Ее обдало ароматом духов — Лера их уже выучила и любила беспросветно. Она была так близко: зеленые глаза были темными-темными из-за тусклого освещения, а на сжатых губах — ни тени улыбки. — Что случилось?       Лера поняла, что что-то не так, за полсекунды до того, как услышала вопрос. Разочарование от сухого тона накатило волной, и в голове застучало:"Дура! Ну ты и дура!». Она поморгала, словно пытаясь сбросить пелену с глаз, прогнать привороживший ее образ. Но не смогла ничего с собой поделать, не смогла даже отвести взгляд, и стояла и смотрела, впиваясь глазами в худенькую фигурку, стоящую перед ней.       Эмма поманила ее за собой налево, в гостиную, где было почти совсем темно, лишь на занавесках бронзовели пятна от уличных фонарей, да у дивана была включена настольная лампа под абажуром. Лера увидела, что на диване, куда была направлена лампа, лежит смятый плед и раскрытая книга обложкой наверх. — Ты читала? — спросила Лера. — У меня бессонница. Виктор Гюго иногда помогает заснуть. Лера промолчала. Ей очень хотелось сесть на диван, ощутить недавнее тепло Эммы на пледе. Или лучше ее настоящее тепло рядом. На себе. О Господи Боже. Почему это случилось так быстро и успело засесть так глубоко? — Ты в порядке? — выражение лица Эммы изменилось. Лера покачала головой. — Что-то с Мишей? — Нет! Нет-нет-нет! Разве ты не понимаешь? Разве ты не чувствуешь?.. — Что ты имеешь в виду?.. О…Лера, ты…неужели же ты?.. Но я думала… — Ох, и я думала! Эмма!..Эмма…       Все получалось совершенно не так, как Лера себе напредставляла. Она в отчаянии закрыла лицо руками, чтобы не видеть выражение лица Эммы — противоположное тому, которое она ожидала. — Валери!.. Эй… — Эмма дотронулась до ее запястья, и Лера, дернувшись и отказываясь от прикосновения, тем не менее ладони от лица убрала. Она хотела видеть Эмму, это желание было сильнее разочарование, как будто бы боль могла приносить удовольствие. — Скажи, разве я давала тебе поводов подумать, что между нами что-то может быть? Сначала Лерино тело отреагировало на слова «между нами» — оно всё заныло и онемело, словно в предвкушении. А потом до мозга дошел смысл сказанного, и предвкушать стало нечего.       Или было что? Были ли эти улыбки многообещающими? Был ли взгляд продолжительным, а жесты — более чем вежливыми, или Лера всё это себе надумала? Надумала, что песня «Валери» была исполнена с каким-то вторым смыслом, а не просто потому, что пришлась кстати, ведь Эмманюэль тогда исполняла репертуар Эми Уайнхаус. — Если я лесбиянка, то это не значит, что мне может понравится любая женщина, — мягко сказала Эмма, видя замешательство Леры. — Это не значит, что ты не привлекательна. Привлекательна, просто не для меня.       Леру словно палкой по голове огрели. Внутри черепа что-то начало пульсировать, и будто с кровью разносилось по всему телу. Через секунду ей казалось, что вся она содрогается в такт ударам сердца — бум. Бум. БУМ. Она не знала, что было более постыдным — то, что она призналась во влечении к женщине или то, что женщина эта ее отвергла. И никогда она не могла бы подумать, что можно испытывать столько эмоций сразу: жгучее желание, отчаяние, злобу, досаду, боль и где-то за этим — всё равно счастье, простое беспечное счастье и радость от возможности находиться рядом с Эммой сейчас. — Валери, я знаю, тебе сложно сейчас думать, из тебя эмоции извергаются, как из вулкана. Так бывает, все это знают, кто хоть раз влюблялся. Но это пройдет. Как болезнь. Je suis malade, completement malade…       Последнюю строчку она тихо пропела, своим глубоким голосом, и Лера чуть не бросилась ей на шею. Зачем, ну зачем она так? Видеть ее совсем рядом и не сметь прикоснуться — это ли не самая страшная пытка на свете? — Я тоже однажды полюбила с первого взгляда. Это опустошает — выворачивает тебя наизнанку, бьет с размаху по лицу и оставляет разбитой валяться на дороге. Иногда требуются годы для того, чтобы зализать раны, подняться и укрепиться душой, чтобы смеяться по-настоящему, в открытую, не пряча за улыбкой невидимые слезы и беззвучные крики. А потом, много после, ты даже начинаешь что-то чувствовать… То была моя первая любовь и моя первая женщина. Мы были счастливы…мне так казалось…T'arrives on ne sait jamais quand, Tu pars on ne se jamais ou… Она не смогла обещать мне, что будет со мной вечно. Она и не обещала — я себя обманывала, пока могла. Когда очнулась — ее не было уже больше недели. До меня только тогда начало доходить, что она больше не вернется. Я ждала ее, продолжая надеяться, два длинных месяца. А потом во мне что-то выключилось, отмерло навсегда. Я внезапно все поняла, но осознание правды было слишком жестоким. В свои девятнадцать я не смогла это вынести. Я пыталась покончить собой.       Лера представила себе Эмму в девятнадцатилетнем возрасте, и у нее это сразу получилось. Перед глазами предстала та отчаянная девушка, сраженная любовью, с грустными зелеными глазами, вечно молящими о внимании. Та девушка с собой не покончила. Лера только много лет спустя поняла, поговорив с ней, насколько трудно той было справиться с безответной любовью. — Кто тебя спас? — Соседка по комнате. Вернулась со свидания раньше времени, и вместо спокойной ночи получила несколько часов встряски с с самоубийцей: откачивала меня, ждала скорую, поехала со мной в больницу даже. Мы долго дружили потом с ней. Лера молчала. Сознание как будто бы стало к ней возвращаться, и со стыда начали гореть щеки. — Тяжело, когда безответно… — тихо начала Эмманюэль. Лера нахмурилась и сжала губы. Ей не нужны были все эти слова, которые она итак прекрасно знала сама. — Эх, Лера-Лера, — вздохнула Эмма, а потом будто встрепенулась, — Погоди, я дам тебе кое-что. Тебе самой решать, что с этим делать. Это хороший толчок, если он тебе по-настоящему нужен, и хорошее завершение, если ты все-таки ошибаешься, и это все кратковременно.       Большими шагами она сократила расстояние, их разделяющее, разомкнула объятия и затащила в них Леру. Эмма обнимала крепко, прижимаясь всем телом, поглаживая рукой Лерины волосы и дыша в ухо. По коже Леры пробегали крупные мурашки, а голова кружилась, и единственное, чего она хотела — это чтобы ноги и вправду подкосились и Эмме пришлось бы ее удерживать. Ощущать ее тело насколько рядом было так опасно, что Леру всю затрясло, как в лихорадке. Она не смогла сдержать слезы и не понимала, почему плачет — от того ли, что не хотела, чтобы Эмма ее жалела, или от того, что сейчас и сама чувствовала то, от чего все время отрекалась. — Обними. Не бойся. Все хорошо, Валери. Все хорошо. Не бойся. Вот так… Лера хотела оттолкнуть Эмму, потому что боль была острее, чем удовольствие. Как человек может причинять столько боли, ничего, собственно, и не делая? Лерины пальцы впились в мягкую ткань свитера, сквозь который она нащупала выступающие кости позвоночника. Она повела руками туда-сюда, пытаясь запомнить ощущения и запах. Эти странные духи, горькие и сладкие одновременно. Эмма начала отстраняться, и Лере показалось, будто из ее легких вышел вдруг весь воздух.       Губы скользнули по щеке, приоткрылись, оставили мокрый след на виске. Она вытерла пальцами ее слезы, растерла влагу по лицу, стала пристально смотреть в глаза. Лера ждала, когда Эмма сдастся, когда поцелует, как во сне. Она смотрела на ее губы и подбородок и не понимала, почему это ее так привлекает. Почему Эмманюэль женщина и нравится ей? Дело ли в поле или в самом человеке? Если в самом человеке, то почему тебе нравится тот или иной представитель рода? И кто обманывается — мозг или сердце? И обман ли это? Это же ненормально, неестественно! Она знала это, знала всю жизнь. И всю жизнь была уверена, что не отступит от нормы, что ей это не грозит. Она взрослая, опытная, уверенная в себе и своих предпочтениях. — Ну как? Полегчало?       Лера сделала усилие и посмотрела в глаза Эммы. Ласковый, участливый взгляд. Она поморгала, пытаясь найти успокоение в том, что в общем и целом Эмманюэль отреагировала хорошо. Не скандалила, не уверяла в обратном, не стала говорить, как сама она когда-то: «Мы можем быть только друзьями». — Лера…нет ничего страшного. Ты стала более восприимчивой к красоте…к привлекательности, — Эмма все никак не могла оторвать руку от ее волос, и ее методичные движения были так нужны сейчас Лере. — Думай об этом. Я знаю, что тебе сложно, потому что ты получила отказ, но постарайся не корить себя ни в чем. Дело просто в человеке, понимаешь? Я думаю, любая женщина в определенный период своей жизни испытывает влечение к другой женщине. Период этот никак нельзя предугадать. У кого-то он наступает в пятнадцать лет, у кого-то — в сорок пять. — Это неправильно. Все всегда учили меня… — Кто — все? — Церковь. Улыбка пропала с губ Эммы, и она отняла руку от волос Леры. — Так вот где, значит, будет настоящая борьба? Религия мешает тебе? Тогда не переступай границу, Лера. — Но я не понимаю, как вообще так произошло! — Пути господни не исповедимы. Так ведь? — Не мог Бог решить этого. Не мог допустить. — Я не думаю, что он такой уж жесткий, этот бог. Разве он не говорил, что надо любить ближних, как самих себя? Ты женщина, а кого можно полюбить, как женщину? Только другую женщину.       Лера с недоверием заглянула в зеленые глаза — и точно, Эмма снова стала улыбаться. Лера в этот момент готова была отказаться от своего бога, хоть и не отдавала себе в этом отчет. Но как только сознание к ней вернулось, она снова расстроилась. — Эта борьба может продолжаться очень долго, ты знаешь? — сказала Эмма со вздохом. — Но рано или поздно природа возьмет свое. Возможно, сейчас она и объявила свои права. Сейчас, наконец, спали узы, связывающиеся тебя от каких-то желаний, бывших у тебя в прошлом… Возможно, что ты сильно что-то в себе подавляла. Могло быть такое? — Могло, — медленно проговорила Лера. Но ей не хотелось развивать эту тему. Ей хотелось говорить о них с Эммой — вместе или по отдельности друг от друга — но говорить о настоящем, о чувствах и мыслях. Времени оставалось совсем мало, а она так ничего и не поняла. — Никто не знает тебя лучше тебя самой. Надо всего лишь быть перед собой честной. И это самое сложное, на самом-то деле. Прими себя такой, какая ты есть. Никто не идеален. Влюбляться — нормально. В любого человека, без зазрений. Не глядя на то, что у него между ног. Ведь ты не в половые органы влюбляешься, не они тебя привлекают. Покоряет тебя что-то бесполое: смех, или блеск глаз, или чувство юмора, или талант.       У Эммы выходило так просто и легко. Но Лере легко не было. Она будто споткнулась обо что-то тяжелое и непонятное, подняла это, чтобы не мешало идти дальше, но вместо того, чтобы откинуть в сторону, взвалила на плечи и понесла с собой. — Почему? — спросила она быстрее, чем подумала. — Что почему? — Почему нет? Почему мы не можем с тобой… — Валери! — осадила ее словами и жестом Эмма, мигом раздражаясь. — Разве я не достаточно… — Нет. Ты сказала, что я не в твоем вкусе. — И что? Это не является для тебя веской причиной? — Я не говорю о чем-то продолжительном. Ты же можешь…тебе же… — Нет, Валери! Я этого не хочу. И не хочу, чтобы ты этого хотела. Я не могу так, это было бы свинство с моей стороны. Я никогда так не сделаю. — Но я хочу, Эмма! — она почти что молила ее. — Где твое самоуважение? — К черту его! — Мы у меня дома, и наверху в спальне спит моя жена. Тебе придется уйти. — Нет, Эмма, нет! — Езжай домой. Там твой сын. Думай о нем, хорошо? Просто думай о нем, пока будешь ехать в машине. Вспоминай все приятные моменты, от самого его рождения. Думай о нем всегда, когда тебе будет плохо.       Она не помнила, как шла обратно до входной двери. Эмма подталкивала ее в спину, ничего больше не говоря. Она была зла и не смотрела на Леру. Дверь открылась, Эмма стащила ее по ступенькам, свистнула проезжающей машине такси. Лера не хотела садиться, цеплялась до последнего за рукав свитера Эммы. Та молча отцепила ее пальцы, назвала водителю адрес ее гостиницы и с шумом захлопнула дверь. Жестоко, не прощаясь, не обещая увидеться снова. Лерино сердце пульсировало, а мысли повисли где-то посередине. Об Эмме уже нельзя было думать, и Лера стала думать о том, о чем та приказала. О Женьке. Такси везло ее обратно. Ночь заканчивалась. Всё та же — которая обещала хранить секреты. Она уносила с собой самый желанный, самый важный и постыдный секрет в Лериной жизни. Уносила и прятала там, где никто никогда не нашел бы — во вчерашнем дне.       Было воскресенье. Лера купила кофе и бейглов в «Старбаксе», принесла всё это в гостинцу. Тихо провела карточкой, дверь открылась, и она скользнула в номер. Все спали. Где-то на улице гудела сирена скорой помощи — машина спешила к тому, кто был болен. Если бы было лекарство от этой дурацкой болезни, Лера и себе бы вызвала неотложку!..       Она опустилась в кресло в гостиной, попивая невкусный кофе и осторожно перебирая в голове состоявшийся разговор с Эммой. Она еще могла о нем вспоминать, и одновременно уже не хотела. Итак было больно.       Она вспомнила вдруг о тех строчках, что пропела Эмма. Лера знала, откуда это — слышала когда-то.       Вариантов исполнения той песни, такой понятной теперь Лере, было множество, но версия Далиды была ей ближе всего. Лера несколько раз прослушала пресловутую композицию в ее исполнении, и с каждым последующим разом было всё больнее и больнее. Она хотела прояснить пару не совсем понятных строк и вбила в поисковике запрос на перевод. Один из них был любительский, но понравился ей больше всего, почти как и сама песня. Я больше не курю И больше не мечтаю И мира больше нет вокруг меня Я отвратительна, глупа, я знаю Как сирота я, если нет тебя. Желанья нет Мне жизнь прожить Она закончилась, когда ты уезжала. И на постели мятой след Постель — перрон вокзала. Я так больна тобой, Ты — полностью во мне, но я — одна. Как вечерами шла домой Опустошившись осенью до дна. Я полностью больна И замечательно больна! Ты приходишь неизвестно когда… Ты уходишь неизвестно куда… И минет скоро год второй Как я с ума схожу с тобой. Ты как утес: Шаг лишний — в бездну, Но я цепляюсь за тебя. Я так устала безвозмездно Всю отдавать тебе себя. И ведь никто не понимает, Как я несчастлива, любя. Я много пью, Но что — не помню, Всё одинаково, всё льется ядом. Все корабли в твоих флагах, Всё-всё — твоё, а мне нет места рядом. А я больна, Совсем больна тобой. Я кровь пущу, а ты и не узнаешь. Я птица, я парю над головой И на утесе свить гнездо мне ты не разрешаешь. Я полностью больна И замечательно больна! Лишая жизни, даришь мне свою улыбку. Ты воздух мой и грех… и ты должна Простить мне за любовь-ошибку. Любовь убьет… А что мне жизнь? Я и себя подчас не слышу… Мне голос говорит порой Быть от тебя подальше и повыше. Я так больна тобой, Ты — полностью во мне, но я — одна. Как вечерами шла домой Опустошившись осенью до дна. Я полностью больна И замечательно больна! Лишая жизни, даришь мне свою улыбку. Ты воздух мой и грех… и ты должна Простить мне за любовь-ошибку. Простить сердечко, грешное, больное И голову с безумною мечтой, В глазах моих читала ты иное, Читай теперь же: я больна тобой!       Лера услышала шаги и быстро закрыла вкладку на телефоне. Только успела выдернуть наушники из ушей, как дверь спальни открылась, и оттуда показалась сонная физиономия Миши. — А ты чего так рано встала? — улыбнулся заспанный Миша. — За кофе тебе ходила, — она кивнула на стакан. — Ну, тогда доброе утро! — он подошел к ней и, поцеловав в щеку, взял со стола напиток. — Доброе утро, — ответила она, автоматически поднеся ладонь к лицу и поглаживая свою кожу там, где ее коснулась колючая щетина, — Миш, принеси мой молитвослов, пожалуйста, он во внутреннем отделении чемодана. — Чего ты, лететь боишься? — Да…лететь.