Терпеливый

Весна весело, без разбору, накидывалась на всех, в ком сердце живое стучало. Пуще браги пьянила свежими запахами и голову государя, и голову холопа его. Федор любил Александрову слободу - здесь не то, что в боярской Москве, было их царство, опричное. Их с Иоанном царство, где были свои законы, а чужаков не было вовсе. И пышный въезд молодого царевича Ивана Ивановича - по Федькиным меркам, это была лишняя радость нежданная. Сердце Басманова царапнуло, будто вдруг обокрали его. А все потому, что, каков был царь наедине и каков при других - подчас Федору казалось, что два разных человека в одном живут. Наедине Иоанн - свеча, что любой мрак рассеивает, при людях - пламя костра карающего, в которое любой мог быть ввергнут в одночасье. Бывало, снилось Федьке, что сгорает он до пепла белого, и только подмышкой Иоанновой страхи все забывались. Зайдя по зову в кабинет государя, Басманов сразу приметил на столе женскую нижнюю рубашку с затейливым узором, красный шелковый сарафан, золотыми цветами вышитый, богатый кокошник с жемчужной сеткой и ряснами. - Нравится? Для тебя, соколик мой, - Иоанн поднялся навстречу, откровенно любуясь широко распахнувшимися глазами остолбеневшего фаворита. - Вот спасибо, государь, - наконец вымолвил Басманов, поклонился низко, зубами скрипя. - Так надевай подарочек царский. Чего застыл? - прикрикнул Иоанн, брови нахмурив, самолично стал пуговицы на Федькином опричном кафтане рвать, ворот алой сорочки тоже не уцелел. Сказочной красоты сарафан, баснословно дорогой кокошник, бесконечные жемчужные бусы для Басманова были, как рубаха из крапивы, клеймо на лбу и петля на шее. Как, бывает, ногу сводит судорога, так все тело царского полюбовника скрутило, двинуться больно. Иоанн прикоснулся к холопу ласково, погладил по лицу, по кудрям. Обхватил пальцами тонкую шею, заглянул в злые глаза. - Не жмет ли? Федька мотнул головой отрицательно, все еще с телом своим и голосом не совладав. Царская рука прошлась снизу вверх по шелку и замерла, где сердце колотится. - Красава... Взяв золотую коробочку, Иоанн начал втирать румяна в безбородые бледные щеки любимца, крепко за подбородок Басманова удерживая. - Спляшешь для меня и гостей. Это была худшая новость за все годы, что Басманов служил царю всея Руси. Уважил так уважил любимый государь! Но нужно было не ударить в грязь лицом, проглотить сей подарочек за царское здравие, виду не подав, что горько. - Дозволь оперед проверить, все ли для пира готово, государь, - Федька надеялся, что голос его звучит, как всегда, залихватски. - Что же, так и пойдешь? - сощурился Иоанн, вожделение блеснуло в темных глазах. - Отчего ж мне царским подарочком не похвастать? - вскинул голову Басманов с показной самоуверенностью. Все равно наглядятся досыта, а слухи - что ветер буйный, не остановишь, и приврут еще, аспиды! Слава богу, батьки в слободе нынче не было, не увидит Алексей Данилыч сыновний позор своими глазами, и на том спасибо государю. - Ну, иди. Проверь. Живо! На словах-то Иоанн торопил, а на деле схватил развернувшегося было Федьку, одной рукой снова горло сжал, другую - под подол сунул. С места двинуться не давая, стал под тканью по голому телу шарить, гладить настойчиво самые чувствительные места любовника. Так, что прямо стоять, покорно колени разведя, задача была почти непосильная. Однако до конца дело государь не довел - когда ноги Басманова все же начали подкашиваться, шлепнул любимца по заду и отправил восвояси, усмешку не тая. "Кощей, ну Кощей же", - ругнулся про себя Федор, выскакивая из кабинета и сдергивая кокошник хоть на время. Алая лента зазмеилась по истоптанному полу, еще раз чертыхнулся Басманов, сворачивая осторожно непослушный атлас. Смерчем кравчий пронесся через поварню, щедро раздавая тумаки всем, кто под руку попадался. И так Федькины глазищи сверкали, синие молнии из тучи грозовой не так пугают в майские ночи, что никто ни хихикнуть, ни охнуть не посмел по поводу бабского платья. Будто за вином в погреб метнувшись, среди бочек Басманов быстро доделал, что царь не пожелал. Спиной на стену упал, руки к горящему лицу приложил, сильно на веки давя, чтобы нечаянно не пролилась уязвленная гордость, в водицу соленую превратившись. "Значит, баба я для тебя. Василиса Прекрасная!" - громко в висках стучало, будто молотками били. Злость, стыд, обида смешались в чашу отравы, которую Федьке прилюдно до самого донышка выпить предстояло, а все одно пуще всего желал Федор ласки царя своего именно сейчас. Неизвестно сколько простоял так Басманов, кощунственно государя шепотом проклиная, пока не опомнился от того, что совсем закоченел. Так сыграть надобно, будто не над ним эта шутка жестокая, а их с царем забава совместная! Не Прекрасным, а Премудрым быть. Появившись на пороге столовой палаты с кувшином греческого вина, Федор очи скромно потупил, пальчик к щечке нарумяненной приложил, поплыл лебедушкой вдоль столов накрытых. Мгновенно смолкли разговоры, все взгляды на кравчего обратились, рты разинулись не ради куска вкусного. При каждом шаге тонкий сарафан к телу предательски льнул, облегал стыдно ноги, словно голый шел по палате Басманов. Загоготали опричники, застучали каблуками, забили ложками. Ни один мускул не дрогнул на лице фаворита, царем в бабу обряженного. Невозмутимо доплыл Федька до стола, за которым царь с наследником, уже заметно захмелевшим, восседали. Что ж, смотри, во все глаза смотри, государь! Да не пожалей потом об том! - Чего так долго, Федюша? - суровым голосом, но улыбаясь в бороду, спросил Иоанн. - Только что привезли вино сие, с края света самого, в целом мире не сыскать лучше! - не моргнув, соврал Басманов. - Не вели казнить, свет-государь! Недрогнувшей рукой наполнил кравчий кубки с драгоценными каменьями, и ему Иоанн такой же придвинул. Кувшин греческий с рисунком отобрал, на сюжете про яблоко раздора взгляд едва задержав, до краев вина плеснул холопу - милость неслыханная. - Милую! Услужил. Тост говори, Федька! - Благодарствую, - принял кубок Басманов с легким поклоном, как Самой Прекрасной на Земле пристало. - Бросили собачку ко льву. Хотел царь зверей сожрать беднягу, но сначала решил поиграться. И так собачка оказалась в играх искусна, что не смог лев ее съесть. И стала собачка жить со львом припеваючи. Так выпьем же за царскую милость! - Гойда! Гойда, псы мои верные! - подхватил довольный Иоанн, взгляд кравчего своего ловя, - Танцуй, пой, Басманов! Дал Федор себя в ловушку взгляда призывного поймать, ресницами черными дрогнул и ускользнул снова. Кубок початый поставил, звякнул серьгами шумными с изображением птицы алконост, выплыл на середину палаты, потек голос медовый. В роще пел соловушка, там вдали, Песенку о счастьи и о любви. Песенка знакомая и мотив простой, Ой-ой, как ты мне нравишься, ой-ой. Губы твои алые, брови дугой Век бы целовала бы, мой дорогой. Только на свидания не ходи с другой, Ой-ой, как ты мне нравишься, ой-ой. Я умею чуточку колдовать, Сети мои крепкие тебе не разорвать, С чарами не справишься, век ты будешь мой, Ой-ой, как ты мне нравишься, ой-ой. Все девчонки бегают за тобой, Что же тут поделаешь, если ты такой. Я бы тебя спрятала в роще за рекой, Ой-ой, как ты мне нравишься, ой-ой. В роще пел соловушка, там вдали, Песенку о счастьи и о любви. С чарами не справишься, век ты будешь мой, Ой-ой, как ты мне нравишься, ой-ой. Закончив петь, Федька остановился прямо напротив царского стола, в упор на Иоанна глядя, махнул платком в сторону гогочущих опричников. Метко попали кости куриные кому в чашку, а кому и в глаз. Опричники заругались, лица повытянулись, один царь давай хохотать, до слез из глаз, насилу унялся. Засмеялся и Басманов, тишком на окосевших товарищей поглядывая, как они рожи трут. - Федька, ох, Федька! Ох, горазд врагов себе наживать! - жарко смотрел Иоанн на Басманова. Только и царевич не меньше распалился, на любимого царского забавника глядючи. На первый взгляд, молодая копия государя, Иоанновы хищный нос и цепкие глаза, Иван Иванович был спесив и капризен, кошак балованный супротив волка хищного, глаза от него к царю возвращались. И царь, и наследник как один поднялись из-за стола, по обе стороны от Федора оказались, взяли под руки. Снова по-девичьи опустил глаза Басманов, как по роли полагается, да заметил новую перемену в лицах опричников. Все, не только кравчий, представили, что дальше будет, сошла улыбка с лица Басманова. Кто с похотью смотрел, Васюк Грязной, кто - с брезгливостью, Афонька Вяземский, а большинство - с черной завистью, как Малюта Скуратов. Закружили Федьку Иоанн и сын его, с кружащейся головой из трапезной вынесли. Пока вели до царской опочивальни, царевич Федора, как девку блядскую, исщупал всего, слова срамные в ухо шептал, дыша тяжело. Не одну красавицу государь с наследником поделил - Басманов это сразу вспомнил, как сарафаном и кокошником был одарен, только и думать не хотел о том, что и с ним такое случится. А теперь не упираться же ногами, не заламывать руки, не молить о пощаде на коленях, что угодно стерпеть придется безропотно. Только, чем веселее становился Иван Иванович, тем мрачнее - Иоанн. Басманов это чувствовал по тому, как пальцы царя в Федькин локоть все сильнее и сильнее, как гвозди, впивались. "Да разве не сам ты это затеял, государь мой? Зачем себя и меня мучаешь пыткою лютой?" - тосковал кравчий, Иоаннову слепую ревность хорошо зная. Сколько раз Иоанн его порол нещадно хлыстом конским, по лицу бил, с ног сшибая, руки выворачивал ни за что, из-за измен надуманных, заставляя любимца кричать в отчаянии: "Не было никого. Только ты, Иоанн, ты один!" При царе-то людей много, давно бы Федька от царевых припадков ревности умом тронулся и проклял долю свою, если бы после, утром, синяки и раны узрев, не валялся Иоанн у него в ногах, не целовал всего от макушки до пят, не ласкал меж ног устами, прощение вымаливающими. Федькины стопы на грудь свою клал государь со словами: "Топчи меня, грешника, топчи окаянного". В полный рост становился Басманов на царя распростертого, и власть такая над государем - это было слаще всего на свете. Все же до последнего теплилась в Федькином сердце надежда, что отступится царь от своей жестокой затеи, передумает делать полюбовника игрушкой в руках наследника. Нет, кинул сыну в ноги, сам рядом на подушках устроился с яблоком, которое во все века запретный плод означало. Только нет для царя ничего запретного, съест - не подавится. Недавно же они на этой постели после сна нежились, заботам дневным отдаваться не спешили, подниматься не хотели. Прижавшись к теплой спине государя, Федька про русалок сказку баил, волосами отросшими шею Иоанна ласкал, пальцами щекотал подмышки, заставлял смеяться. Сам чуть со смеху не помер, когда любовник царственный стал отбрыкиваться, крестом нательным отмахиваться, руганью матерной спасаться от Басманова, глазами вращать, дикий испуг изображая, будто впрямь с русалкой опасной повстречался в чаще лесной*. А потом сам же повалил навзничь, утопил в сладком омуте страсти грешной, и крест золотой, что меж ними мешался, в рот взял Федька, как леденец ягодный. "Выгони царевича, Иоанн, выгони ради всего... Ради всего". С трудом, весь ломаясь внутри, нагнул Басманов шею к царевичу. Тот из портков немалый свой уд выпростал, влажный от телесного сока, провел головкой по щеке отцовского любовника, в сомкнутые губы толкнулся напористо. Молча Федька впустил в рот ненавистное, заскользил языком механически, тошноту подавляя, мыслями же в прошлое провалился. В то время, когда был еще зеленым юнцом, рындой при Иоанне служил, сторожил государя всея Руси, взгляд его благосклонный сторожил. Все норовил ближе положенного к царскому трону встать, во все глаза на Иоанна смотрел, как государь казнит и милует, от одного его слова жизнь любого зависит. И, когда казнил Иоанн, летели головы с плеч, дух у Федора перехватывало, как ни от чего другого, терпко крутило внизу живота. И мысли не возникло у Федьки, что происходит что-то противоестественное, когда государю вздумалось увидеть его под другими юношами. Не было стыда, когда в шесть рук раздевали его, на лавке голого раскладывали, держали за лодыжки и запястья, тыкались в послушное тело. Было торжество от того, что царь смотрит! И Басманов смотрел на царя, горящего взгляда не отводя ни на миг. Иоанн подошел, провел рукой по Федькиным ногам, Федор увидел, что пальцы царя в свежей крови. Не было у сынков боярских в достатке ни опыта, ни желания беречь Басманова, сразу порвали его. Царь не осерчал, наоборот, улыбнулся, облизнул пальцы, выгнал всех из опочивальни, сам вонзился в юношу, задвигался нетерпеливо. Впервые тогда закричал Басманов от боли Адской, но тогда же Федька узнал, что такое судорога сладчайшая. Одна, вторая, третья, еще и еще, и вдруг бездна наслаждения Райская. - Терпеливый... - повторял Иоанн будто сам себе. - Иоанн! Иоанн, еще! Еще! - жадно потребовал Басманов, только они излились друг за другом, вцепился в плечи царя, как сумасшедший. Пока Иоанн входил в него, Федька мог не думать, что он, возможно, забава на одну ночь, не испытывать этот липкий страх. После никого царь не допускал до Басманова, никогда больше не говорил в воздух. И вот перстнями царевич Иван рвет Федькины волосы, отбросив кокошник, заставляет глубже брать в рот, называя сукою. Долго пришлось Басманову работать губами и языком, пока в глотку не хлынула жирная струя. Разомлев от крепкого вина и умелых ласк, наследник сразу сомлел, захрапел громко. Ничего не видя перед собой, уронив голову на грудь, кравчий оставался на коленях, хотелось завыть волком, отплевавшись хорошенько. - Поди сюда, - приказал Иоанн. Басманов неловко поднялся, запутавшись в длинных юбках, чертыхнулся. Глядя на царственного любовника исподлобья, вытер рот рукавом, шагнул. Яблоко выкатилось из рук царя и стукнулось об пол, Федька увидел, что смято оно сильными Иоанновыми пальцами чуть ли не всмятку. Как тьма кромешная, взгляд был у государя, зимней стужей веяло от него. Снова руки царя Басманову под подол ныряют. Задирают медленно красный шелк, обнажаются ровные колени, еще выше, показываются крепкие бедра, к седлу привычные. Спит естество Федора, не возбужден совсем царский кравчий. - Держи так, - выдыхает Иоанн, взгляд пытливый как по волшебству на ласковый сменяется. Гладит, гладит, гладит государь любимца своего руками обеими, по внутренней стороне бедер, по самому запретному. - За что, царь мой? - спрашивает измученный Басманов, не умея сдержать вопрос страшный. - За то, что царь твой... - властным жестом Иоанн притягивает Федьку к себе. - Смерти моей желаешь, - шепчет Федор, тяжелеет в руках любовника, слабеет вдруг, чуть не падает. - Да ты горишь весь! - Горю, - удивляется Басманов, в погребе простывший, выпрямляется из последних сил. - Стерплю, чай не девка. Иоанн в ответ постылые бабские тряпки с любимца сдирает, по всей опочивальне жемчуг летит, о стены грохочет, в углы закатывается, для лобзаний али укусов горло Федькино освобождено. - Баньку сейчас велим, хвойным веником всю хворь из тебя вытурим. - На ночь глядя? Всех гостей оставив? - Федькины васильковые глаза блестят лихорадочно, и не жар виною тому. - Отчего ж нет? Фаворит** ты мой, Басманов, - алчно языком проводит Иоанн по тонкой шее, накрывает собою раскаленное от болезни обнаженное тело любимца, на подушки опрокидывает Басманова. - Это еще кто таков? – интересуется Федька подозрительно. - Самый сердцу милый по-заморски, Федюша, - целует Иоанн брови соболиные, веки нежные, губы закушенные. И, как в первые их дни, Басманов возбуждается до беспамятства, обо всем забывает с мучителем своим еженощным, выше которого нет никого. Дрожит не в ознобе, но от восторга, когда царь переворачивает фаворита на живот, раздвигает ягодицы, вторгается единым движением внутрь, держит крепко за локти, стоны громкие изымает из кравчего, берет в полон сокола своего своенравного, до самого конца. "Мой царь, мой", - поет душа, и глаза закрываются. * Да, да, да, наши русалки сидят на ветках, и, к слову, все у них ниже пояса, как у людей, устроено. ** Favorit - франц. от лат. favor, милость, приязнь, благосклонность.