Восхитительная боль

Юнги думает, что Чонгук ему нравится. Может быть. Вероятно. В сущности это что-то типа платонической симпатии, укоренившейся во всех смыслах односторонне. Всё потому, что он старше, потому что не должен, потому что Чонгук даже не знает его. Не то чтобы он сам действительно знал о Чонгуке многое. Только основное. …Чонгук выходит из дома, в котором они оба живут, каждый день в 08:34 утра, и Юнги нравится, как солнце подсвечивает его каштановые волосы в пылающем рассвете. Ему нравится, как Чонгук идёт, перешагивая стыки бетонных плит, — правая нога, левая нога, — сонно минуя людные улицы. Он почти никогда не видел, как Чонгук улыбается, его лицо всегда скрыто чёрной медицинской маской. Это ничего, думает Юнги, потому что сам не умеет улыбаться. Они всегда пересекаются с Чонгуком утром на выходе, и Юнги горько думает, что это судьба, должно быть, шутит шуточки, повязывая время — невидимую красную нить — вокруг его лодыжек как кандалы. Чонгук всегда оставляет за собой шлейф из запахов земляники и персиков, сладкий до тошноты. И головная боль не оставляет Юнги остаток дня. Но ему всё равно. Когда они впервые заговаривают, на дворе ужасно морозное январское утро. Мягко говоря, это неуклюжее столкновение. Юнги идёт вверх по их улице, Чонгук выходит из магазина, держа в руках пакет, набитый лапшой быстрого приготовления и бутылками кока-колы. Их руки соприкасаются. Чонгук всего на секунду поднимает на него взгляд, а Юнги теряется в удивительном цвете его глаз на целую вечность. Багрянец застилает Юнги глаза, а Чонгуку — щёки. Пар вырывается изо рта Чонгука, когда он выдыхает: «Ой…» «Извините…» Он уходит, не оборачиваясь, будто сильно торопится. Юнги смотрит ему вслед и считает линии стыков плит, на которые он не наступает. Двадцать семь. Юнги слишком взволнован, чтобы возвращаться домой, и сердце бьётся загнанно. Чонгук просто мальчик, заставляет он себя подумать, сглотнув. Младше, младше, младше… Это за гранью, это слишком. («Хён, ты почти на месте,» — слышен голос Намджуна из телефона. Юнги отстранённо кивает, сигарета повисает у него во рту. Незажжённая. «На сей раз пригласи его на свидание».) В следующий раз они говорят в обед дождливой среды. Юнги сутулится. Порыв ледяного ветра сломал ему зонтик, теперь волосы мокрые. Чонгук останавливается перед ним, смотрит на растрёпанный вид. Юнги медленно моргает. «Куда ты идёшь?» «На станцию», — Юнги внезапно охватывает мандраж, и он почти заикается. — «Всё нормально, я…» «Я могу поделиться, — предлагает Чонгук, склонив голову. Пряди волос падают на ресницы. — Мне тоже туда». «Я… Эм, Мин Юнги», — неуверенно сипит он по пути. Его глаза следят за каждой линией на земле, которую Чонгук переступает. Пятьдесят четыре, пятьдесят девять и так далее. Чонгук выше, но их руки всё равно продолжают соприкасаться, невольно тянутся друг к другу, и кончики пальцев Юнги хотят удержать мгновение. Чонгук кивает. «Ага, я знаю». «Как так?» «Написано на твоём почтовом ящике, — Чонгук отвечает, посмеиваясь, и этот звук просто достоин обожания. — Он прямо рядом с моим». «О», — всё, что говорит Юнги, сглатывая. Когда они оказываются на станции, Чонгук не наступает на сто семьдесят три линии. Они чего-то ждут друг от друга, не говоря ни слова. Какое-то время. Юнги бросает взгляд на Чонгука, тот смотрит вдоль железнодорожных путей, выглядывая поезд, который он, возможно, ждёт. И вот его волосы уже треплет ветер. «Не хочешь выбраться куда-нибудь?» Но поезд тормозит у станции, скрипящий, грохочущий, зловещий, и Чонгук небрежно прыгает внутрь, по-видимому не слыша слов, льющихся у Юнги изо рта. Он разворачивается на пятках, просто чтобы улыбнуться Юнги. Их разделяет пропасть между платформой и поездом, одна жёлтая линия, которую Юнги не может пересечь. «Мы можем сходить вместе,» — щёки Чонгука вспыхивают. «Но ты платишь, хён». «…Ладно». Двери закрываются, и они пялятся друг на друга, пока поезд не трогается. Юнги ждёт, когда он исчезнет в тоннеле, и только тогда устало вздыхает и уходит со станции. Намджун ждёт его в машине двумя улицами ниже, держит американо со льдом, и стаканчики запотевают у него в руках. Этот автомобиль слишком стар для подстаканников. «Выглядишь прискорбно,» — комментирует он, наблюдая как Юнги устало отпивает кофе, прикрыв глаза. «Он мне нравится, — Юнги сглатывает. Холодный горький кофе отзывается болью в горле. — Не знаю, что с этим делать». Какое-то время они сидят безмолвно, и Намджун вздыхает пару раз, пока наконец не заводит машину. «Может, тебе стоит отказаться, хён». «Нет, я слишком далеко зашёл». Чонгук прекрасно выглядит, когда они впервые идут куда-то вместе. Они едят, он улыбается и вкусно пахнет, как персики, земляника и шампанское. И Юнги чувствует, как в груди всё охватывает огнём. Он смешит Чонгука, Чонгук много смеётся и морщит нос. Это другой Чонгук, Юнги верит в это. Не тот, который переступает стыки бетонных плит и носит чёрную маску, чтобы скрыть прекрасные черты лица. Так что Юнги целует его — целует его настойчиво и тянет за одежду, как только они заходят в дом. Его квартира не до конца обставлена, несмотря на то, что Чонгук жил тут последние два года. Юнги толкает его на матрас, лежащий на полу, и внутри вспыхивает жадность, теперь Юнги уже невозможно остановиться. И Чонгук смотрит на него снизу вверх своими тёмными глазами. Слишком тёмными. Чертовски тёмными. «Ты хочешь этого?» «Да-а.» «Сколько тебе лет, Чонгук?» Нелепо спрашивать подобное. Юнги знает, и это знание вселяет тоску. «Девятнадцать, — отвечает Чонгук, прикусывая нижнюю губу, и выглядит при этом бесстыдно восхитительно. Его щёки горят и выглядят слишком ярко на фоне приглушённо-фиолетового постельного белья. — У меня уже было, хён». «Далеко зашёл», как подумает Юнги позже, заканчивается на кровати Чонгука, где тот извивается, на его терпких стонах и на том, как он наслаждается болью — по-своему пугающе для Юнги. Ему так хорошо, что он забывает, зачем вообще здесь, почему не должен быть, забывает про следствие грёбанного Чон Чонгука. Слишком обалденно чтобы беспокоиться. «Давай ещё раз», — тихо, почти бессвязно отзывается Чонгук, сминая в пальцах простынь и запрокидывая голову. Они оба уже липкие и отвратительные, измотанные тела чувствительны к любым прикосновениям, но Чонгук всё равно опрокидывает Юнги, выпрашивая: «Хён». И Юнги снова делает это: двигает пальцами, скользит языком. Он не останавливается, пока не заставляет Чонгука кончить снова, несмотря на усталость. А потом ещё и ещё, пока это не становится почти больно, но он слишком затрахан, чтобы чувствовать хоть что-нибудь. «Ты в порядке?» — интересуется Юнги немного погодя, лениво перебирая пальцами пряди волос почти с благоговением. Чонгук мычит, обнимая Юнги, ластится. Юнги замирает в нерешительности, сердце стучит ошарашенно, сбитое с толку суматохой в грудной клетке. «Спи здесь, — просит Чонгук, выдыхая Юнги в шею. — Пожалуйста». «Ладно». Когда Чонгук засыпает, спустя несчетное количество минут, Юнги тяжело дышит и в панике печатает в темноте: «Я сделал нечто ужасное, Намджун». Ответа не следует. Когда Юнги наконец разрешает себе уснуть, ему снится, как Чонгук перешагивает линии между плитками, а тело его всё в дырах. (Кровать пуста, когда он просыпается. «Я ушёл в прачечную», — гласит коротенькая записка на подушке рядом с ним. У Юнги мигрень. Он силится рассмотреть комнату, теперь при солнечном свете красочную и яркую. Маска кролика, наполовину скрытая за непрочитанными книжками, — первое, что он видит. Перед тем, как уйти, он запечатлевает эту картинку на камеру в телефоне.) («Хён, ты ставишь всё под угрозу». Намджун говорит жестокую, но правду. «Твоя работа…» «Я буду в порядке».) Чонгук исчезает на несколько дней. Такое случается время от времени. Когда он возвращается, Юнги наблюдает за ним из машины, выглядит он болезненно. Сердце Юнги ноет от одностороннего помешательства. Они не особо много говорят, но когда Чонгук стучит в его квартиру спустя три дня, выглядит прелестно сонным и соблазнительным, Юнги утягивает его внутрь за подол свободного свитера, уводит к кровати и имеет его до потери сознания. Всё идёт по кругу: промыть, ополоснуть, повторить. Каждый раз одно и то же: стук, пристальный взгляд, секс. Чонгука никогда не бывает, когда Юнги просыпается — пока не проснётся. «Думаю, я влюбился в тебя», — говорит Юнги, слова просто безудержно рвутся изо рта. Чонгук моргает, его щёки покрываются румянцем. «И как тебе?» «Болезненно». Чонгук фыркает и придвигается ближе, прикрывая глаза, пока Юнги снова зарывается пальцами в его волосы. «Действительно больно». «Тогда я тоже хочу почувствовать такое». Я тоже хочу почувствовать боль, — вот что слышит Юнги. «Любовь». Боль. «Влюбись в меня». Пожалуйста. Они оба вздыхают, но их вздохи пронизаны разными эмоциями, разным видом горя. «Я постараюсь», — сонно бормочет Чонгук. Но это ложь, всё это ложь. («Когда все эти чувства начались?» Юнги поднимает глаза, встречаясь с намджуновыми. Он расслышал подозрительность, скрытую в его словах. «Я не знаю», — Юнги пожимает плечами. Но он знает. Он знает, знает, когда его сердце пропустило несмелый удар. В ту самую секунду, когда он увидел Чонгука на улице в первый раз. А полчаса спустя его вывернуло от отвращения к себе. То, как нормально Чонгук выглядел, беспокоило, и что-то нескончаемо кололо под рёбрами, проходя сквозь лёгкие, дышать становилось всё труднее. Теперь есть только принятие и вся та боль, которой обливается сердце. «Я переспал с ним. И не один раз.» «Я знаю, — Намджун отворачивается к дому, где живёт Юнги. Чонгук там, внутри. — Его квартира прослушивается, хён». «Боже…» — какая-то ужасающая пустота разрастается у Юнги в груди. «Тогда они уже знают?» «Нет, он никогда не звал тебя по имени». «…Ты прослушивал записи?» Намджун медлит, прежде чем ответить: «Да, прослушивал».) Волосы у Чонгука тёплого цвета, вопреки холодному воздуху спальни. У Чонгука нет батарей. Он с Юнги сидит плечом к плечу, они прижимаются спинами к холодной стене, и сигаретный дым вьётся вокруг. Комната пахнет сладким парфюмом Чонгука, насыщенным и почти тошнотворным. «Можно спрошу у тебя кое-что?» — говорит Юнги спустя какое-то время, любуясь длинными ногами Чонгука, их хочется снова коснуться. «Мне не нравятся вопросы, хён». «Почему маска зайчика?» Юнги замечает, как пальцы Чонгука сжимают простынь, а потом расслабляются. Его лицо остаётся безмятежным, даже безэмоциональным. «Зайцы миленькие». Тишина сочится сквозь напряжение между ними, оставляя за собой неудобство и вселяя тревогу. «…Ты ведь коп, да?» «Это больше не важно», — и это не совсем правда. Это важно, слишком важно. Намджун, наверное, слышит их разговор в комнате, переполненной людьми. После того, как подслушивал, как они трахались до изнеможения. Это важно. «Я не собираюсь долго быть копом». «Всегда думал, что копы старые». Глупость этой фразы заставляет Юнги усмехнуться, покачав головой. «Всегда думал, что серийные убийцы не…» — но он проглатывает эти слова и внезапно бледнеет. Чонгук замирает, но потом прикрывает глаза и улыбается легко и сконфуженно. «Мне жаль». «Тебе не жаль, хён», — Чонгук делает глубокий вдох, роняя голову Юнги на плечо и осторожно придвигаясь ближе. «Мне тоже не жаль». Проходит не так много времени, прежде чем дверь в квартиру выбивают и Намджун наставляет на них пистолет, безликие полицейские делают то же самое. Именно Юнги приходится сказать: «Чон Чонгук, вы арестованы по обвинению в убийстве тринадцати человек. Всё, что вы скажете, может и будет использовано против вас в суде». Он держит маску зайчика, она пропитана кровью. (Судебное разбирательство Чонгука — чистый бардак, показания запятнаны чувствами Юнги, будто те просачиваются через сердце и капают чёрным мазутом на листы. Всё закончится аннулированием судебного процесса, Чонгук отправится на свободу. Может, он просто обиженный мальчик, с которым игрался плохой коп, докладывает рапорт.) «Твоё, всё ещё», — говорит Юнги, когда они встречаются в следующий раз спустя слишком много месяцев. Он не имеет в виду маску, которую держит в руках. Твоё, моё сердце, оно твоё, твоё, всё это твоё. «Может, теперь я влюблюсь, хён». «Да, возможно». Это ложь, ложь, всё это ложь. Кровь у Чонгука под ногтями, а ещё мерцает в странном цвете его глаз. Юнги целует его всё так же жадно.