Однажды крылья

      Крылья.       Красивые крылья с мягким пухом и блестящими чёрными перьями были за спиной. От них пахло так же, как от его подушки — апельсиновым гелем для душа, молоком и немного печеньем, — а на ощупь они были очень-очень мягкие и гладкие, даже упругие, особенно там, где были большие перья. Такие же ощущения на ладони Шоё испытывал, когда гладил сестру по голове — немного покалывает, но так приятно.       Хината протянул руку, но так и не смог дотянуться до основания; там сильно чесалось, хотелось кожу до крови расцарапать, лишь бы прекратилось.       Он вертелся перед зеркалом и так и сяк, пытаясь увидеть жуткие кровавые раны или хотя бы магические искры, которые бы объяснили всё происходящее.       Очень чесалась спина возле лопаток.       — И что теперь делать?       Крылья были не слишком большие, но достаточные, чтобы не поместиться ни в один приличный разрез в футболке.       Хината повернулся, чуть дёрнулся, раздумывая, заорать или нет, но в итоге:       — А-а-а… они ещё и шевелятся…       Он попробовал напрячь лопатки и ощутил, что, кажется, у него выросли новые кости и мышцы.       Резко и больно резал голос мамы по ушам, вбиваясь в голову настырными быстрыми атаками:       — Вставай, а то в школу опоздаешь!       За спиной никаких крыльев нет и в помине.       (Хината вздохнул, подумал, как было бы кру-у-уто опробовать на практике эти крылья; вдруг он бы правда взлетел? Кагеяма бы обзавидовался).       Пока он не надевает футболку.       Крылья за спиной всё такие же мягкие и тёплые, с гладкими длинными перьями и пушистым пухом у основания, если впиваться пальцами возле кости. Они всё так же шевелились и даже могли обдать воздухом, таким же тёплым, как они.       Хината просто плюнул на всё и решил, что ему надо проверить голову. Вдруг галлюцинации на фоне сотрясения?       Интересное ощущение — крылья за спиной.       Особенно когда в них застревают насекомые, пыль и мелкий мусор, которого обычно не было в их округе.       Никто больше не видел эти крылья.       Но их по-прежнему приходилось мыть и вычищать.       А ещё Хината мог летать.       (ну так, как курица — мог перепрыгнуть забор, да на этом всё).       Однако иногда Шоё казалось, что в этих чёрных-чёрных крыльях что-то сверкало, что-то такое немного голубое, немного золотое, немного розовое, но больше белое. Как маленькие звёздочки.       — Ну… крылья же просто так не растут?       Парень поразмыслил над этим и пришёл к выводу, что всё же, наверное, растут.       Затем Хината заметил взгляд. Кагеяма, когда Хината стал быстрее, больше даже не злился на него и не пытался убить, не показывал своё страшное лицо и не наказывал за большие проколы. Но только сейчас Хината заметил — эти глаза, полные восхищения, радости и восторга, словно он смотрел на мяч с подписью национального волейболиста, при этом с какой-то тоской и этими-самыми-звёздочками. Ну такими, которые светились в крыльях.       Они светились всё ярче и ярче, зарывшись в пух и потерявшись там, возле лопаток, где иногда перья выпадали и оставались в постели. Перья мама и сестра видели (что было довольно странно), поэтому доказательства того, что их сын какой-то странный мутант, приходилось сжигать. Было больно — почему? тоже не ясно — но тысяча звёзд разлеталось от костра.       Чем ярче были звёзды в крыльях, тем ярче звёзды были в глазах Кагеямы.       Потом, однажды на тренировке, Кагеяма с будничным лицом достал какого-то мелкого жучка, который умудрился застрять в перьях Шоё.       — О, спасибо, — тогда ответил он.       — Лучше следи за своими крыльями, — ответил Кагеяма.       А через пару минут, после извинений и мыслей, что этот придурок не умеет принимать благодарность, до Шоё как дошло!       — Ты их видишь!       — А ты… — Кагеяма замялся на пару секунд, но потом вернул взгляд, в котором, казалось, звёзд стало в тысячи раз больше, — не видишь мои?       За спиной Кагеямы были огромные-огромные крылья, иссиня-чёрные, они словно светились тёплым солнечным светом, ослепляя даже сквозь зажмуренные глаза.       И как Хината мог не видеть такую красоту?       — Почему мои меньше?       — Ну-ну, подрастёшь - тогда могут больше стать.       — Да иди ты!       Оказалось, чистить крылья друг другу гораздо приятнее, веселее и удобнее, чем самому себе. И нашёлся новый повод остаться у Кагеямы на ночь. И вообще, они без понятия, почему кончики пальцев каждый раз так приятно покалывает, а в груди так же тепло, как если с носом зарыться в перья.       — Слушай, — Хината вытащил из-под большого крыла кусочек клейкой ленты, прилепив на футболку Кагеяме, потом продолжил выискивать разный мусор, — а почему у тебя появились крылья?       Кагеяма дёрнул правым крылом, почесал затылок и выдал:       — А у тебя?       — Эй! Это я первый спросил! — Хината со злости выдернул маховое перо, но Кагеяма, к счастью, не заметил.       — А у тебя ещё глаза светятся слишком сильно!       Хината ощутил, как его в живот ударяет крыло, и единственное, что понял — в лёгких воздуха не осталось. А когда поймал взгляд Кагеямы (опять), то понял, что не мог вздохнуть. Лёгкие к позвоночнику прилипли, будто бы Великий Король ударил своей подачей прямо в живот.       — Вот! Они опять светятся!       — Глупость, — просипел Хината, отворачиваясь и наконец вдыхая, — у тебя самого в глазах эти огромные звёзды сверкают, а у меня нормальные глаза!       — Идиот! Обычные у меня глаза!       — Придурок!       А у Кагеямы в глазах звёзд всё больше и больше было, так много, что там, кажется, целая галактика сверкала, а крылья светились до зелёных пятнышек перед глазами — так ярко. Особенно, когда смеялся, говорил, улыбался (а кто именно из них — не разберётся уже никто).       Однажды Кагеяма проснулся и ощутил, что со спиной что-то не так. Встал, а за руку зацепилось крыло — поникшее, маленькое, какое-то ободранное или общипанное. Жалкое зрелище, одним словом. Второе такое же было; точно кто-то проклятье послал.       Но каждый раз, когда он дотрагивался до Хинаты, давал тому пас, разговаривал с ним, садился рядом, видел его огромную улыбку — крылья становились всё теплей, сильней, обрастали новыми перьями, росли, начинали сиять.       — Любовь окрыляет и исцеляет, Тобио-чан, — сказал Ойкава-семпай и посмотрел на Иваизуми-сана. Эта фраза обошлась в одну глупую фразу и несколько идиотских шуток.       Потом у Хинаты тоже появились крылья. Не маленькие и изуродованные, а сильные, крепкие, тёплые, искристые, которые вот-вот поднимут в небо. И они поднимали его — когда он смотрел на Кагеяму, то игнорировал гравитацию.       Они обязательно ещё об этом поговорят, решил Кагеяма, когда крылья самого Хинаты станут больше, чем его, крылья Кагеямы.       А Хината укрывается чужим крылом, зарывается пальцами в тёплый пух и сопит, прижимаясь поближе, потому что иначе улетит.