Данко и темнота

Говорили, что очень давно, при царе еще, в речке утопилась невеста. Городок, а тогда деревня, был парой километров выше по течению — оттуда-то она и пришла на здешний берег. На обстоятельствах причины начинались разногласия: кто-то говорил, выдали за немилого — богатого и злого старика. Кто-то — что жениха в солдаты забрали и убили на войне с турками. Но сходились на том, что было это в дремучие царские времена и от несчастной, страшной любви. Юра, когда впервые услышал про русалку, только глаза закатил. — Да сказки, — фыркнул он и глянул сквозь дыру в кеде. — Чтобы вас, мальков, от речки шугать. Там же самое опасное место с воронками, туда даже купаться никто не бегает. Сами еще утонете, а Симе потом куда? — Ну не сами же вожатые это выдумывают, — резонно сказал Отабек. Он сидел на кровати Мишки Криспина и тоже зашивал — скооперировались, потому что иголку отыскали только одну и шили теперь в порядке очереди. Шить у Отабека получалось аккуратнее, чем у Юры, было почти завидно. Юра посмотрел на его искреннее, убежденное лицо и задумался, как бы теперь выкрутиться, чтобы не подорвать ничей авторитет — ни вожатский, ни свой. — Не сами, — нехотя сдался Юра. — Но все равно стыдно уже в такие бабкины росказни верить. Взрослый серьезный человек. Отабек согласился, что взрослый и серьезный. Осенью ему исполнялось девять. Но все равно упрямо нахмурил тяжелые брови: — А вдруг? * Легенды, которых не было еще в начале смены, появлялись как-то сами собой. Лагерь обрастал ими, как корабль, ушедший в теплые тропические воды, обрастает по днищу ракушками. Обживались «Синие камни» и неписаными правилами, и отрядными традициями — как закон поднятой руки, например, или бесшумные аплодисменты жестом — как лампочку вкручиваешь. Или как Юрин первый отряд сначала придумал проводить собрания перед отбоем, а потом и остальные отряды подтянулись. Делиться со всеми, что понравилось за день, а что нет, было делом довольно дурацким, и вообще Юре нравилось, что в «Синих камнях» царила отпетая безалаберность — по расписанию только подъем и отбой, никаких марширований строем до столовой, никаких выволочек перед всем строем, никаких подушек, подбитых пирамидкой — словом, не было ужасов, какими пугали его бывалые Милка с Гошей. Но вместе со всеми смотреть на свечу и чувствовать это все — вечернюю песню про еле слышные разговоры, и один на всех огонь, и ночную тень над черными елями — это все было не так уж плохо. А про день всегда можно было сказать, что нормальный был день, спасибо, давайте дальше. Но остались в лагере и старые «волны», которые приходили, поднимали со дна муть и торопились схлынуть. И последней пришла «страшная». * — А вдруг, — сказал Юра, — мне Серафима по голове надает. Тьфу ты, достали с этими страшилками, чесслово. Ладно бы еще правда страшно было — так ерунда же одна. Тут Юра кривил душой. Не страшно было до какого-то предела — ладно истории про сумасшедших сторожей-коллекционеров или старинные сундуки с отрубленными руками, но какой дурак поверит в Пиковую Даму, ну; но был какой-то такой предел, после которого даже в комнате старших наступала нехорошая, шероховатая, как наждачка, тишина. И в ней кто-нибудь очень-очень сердито и фальшиво говорил — достали уже, дайте, что ли, поспать. И все решали, что действительно, глупость это все, давайте спать. И молча накрывались простыней. Русалки ему еще. Какие там русалки… Отабек дозашил рваный локоть на курточке, закрепил нитку в хитрый узел, перекусил. Протянул Юре иголку ушком вперед. И улыбнулся — лихо совсем, как какой степной разбойник. Понимающе. * Страшилок про их лес придумать особенно не успели. Никифоров как-то рассказывал у костра своим страшным ночным голосом нараспев, как он умел: про черный лес, и про людей, которые заблудились и озверели в кромешной тьме похуже волков. Но вся история про Данко и его горящее сердце на самом деле была хорошая. Такая, по-болезненному хорошая, светлая и горькая, от нее гулко стучало в груди барабанным боем, шептало и громыхало, и хотелось — тоже так. Идти, и гореть, и светить. И лес там был совсем другой, черный, немой и непролазный, не то что их — весь насквозь в тропинках и ярких пятнах Иван-да-марьи. Не заблудишься, если знаешь, куда топаешь. А через десять минут Юра понял, что топает не один. Подумал: так. На вожатого было, кажется, не похоже. А может, и похоже, черт его знает, в ночной темноте по треску не очень-то разберешь. Но старшие бы сцапали его за самоволку еще у лагеря и не царапались по бурелому, а значит… А дрых ведь честно, Юра перед уходом заглянул в их дачу, отодвинув марлевую занавеску на окне. Дрых в подушку как миленький. Ладно. В разведчиков играть так в разведчиков. Юра потопал немножко на месте все тише и тише, качнулся влево. Выждал. Цапнул за плечи. Тщедушный преследователь забрыкался, засопел в панике. Юра щелкнул чехословацким фонариком, выменянным у близняшек Криспиных. Посмотрел на высвеченное лицо — белое, как луна, с черными линиями бровей. — Саечка за испуг, — сказал Юра и поддел согнутым пальцем преследователя за подбородок. Отабек айкнул, дернулся, щурясь от света, и недовольно сказал: — Извини, Юра. — Извини, Юра, — передразнил Плисецкий. Представил себе в деталях: вот Сима заявляет ему, что такого она не ждала даже от него, вот директриса лагеря устраивает выволочку перед всем строем, вот на главной площади вешают выговор — нарушитель дисциплины, ещё и младших товарищей подбивал. У-у-у. Юра поцокал ногтями по ручке фонарика и спросил: — И что с тобой теперь делать, товарищ младший нарушитель? Отабек вздернул голову, посмотрел, щуря глаза в щель. Мелкий, а старается солидно, как взрослый. Что-то ещё будет… — До реки немного совсем, — сказал он. — Может, дойдем еще? Быстро, туда и обратно. Юра прицельно ткнул в него пятном света и восхитился: — Вот это наглость. Разведчик, меня так скоро перерастешь. — Не… Я же один сейчас не смог. Одному страшно. — А за мной следом топать было не страшно? Отабек замотал головой: — Я близко шел. Так нормально. Юра убрал подальше руку с фонариком, и лицо у Отабека теперь стало жутковатое, как во время ночных сборищ, когда собираются кругом и рассказывают страшные истории. Белое-белое лицо, как бумажное, со странными тенями и черными провалами глаз. Отабек зыркнул на него своими жуткими черными глазами и спросил: — А ты бы не пошел? — А я известный хулиган, — сказал Юра. Пошел бы, наверное. Хотя какое тут, конечно, наверное… — На меня не равняйся. Симка… Серафима же говорила, что я дурной пример. Отабек неубедительно сказал: ага, и стал смотреть дальше. Юра сделал взрослое лицо и посмотрел в ответ. Над рекой затрещало и заухало. И правда, близко совсем — вон, блестит, как стекло. Тут мелкого не оставишь, ясное дело. Тащить обратно — сам придет еще, Юра тут что, нянька, что ли. Оставалось быть старшим нарушителем. — Вот что, горе, — Юра щелкнул фонариком, погружая их в темноту, — лапу сюда давай. До речки и обратно, понял? Все равно никаких там русалок нет. Сказки девчачьи. Отабек закивал: понял. Дал руку, вцепился. Ладонь вот сухая, а вцепился намертво. Юра подумал: и как же ты сюда шел, оруженосец. — Не дрейфь, — важно сказал он, как старший. — Подумаешь, лес. Тропинка есть, луна еще вышла, вообще нормально теперь. Вон, видишь, за кустами? Блестит. Так что не дрейфь тут. Отабек посмотрел на него, как на Данко, и кивнул: не буду.