Cloaca maxima

      В сырой пещере слишком спокойно и душно. Хидана тишиной оглушает пряный воздух с перекликающимся далёким ароматом не то полыни, не то лесных орехов. Ему настолько некомфортно лежать на нагретых его спиной камнях, что он ворочается, матерится и порывается снять плащ. Можно было бы, всё равно никто не отчитает за отсутствие формы, да и похуй, откровенно говоря. Он носит эту чёрную неудобную тряпку лишь потому, что она она идёт ему, придаёт облику зловещую мрачность и убийственную суровость. Стащить, откинуть, обнажить широкие гладкие плечи и с наслаждением похрустеть спиной. — Блять, Какузу, какого хера ты курить начал? Какузу молчит и прикрывает глаза, чтобы Хидан не перехватил его взгляд. Да нет, на самом деле, ему всего-навсего хочется чуть больше темноты, в которой нет ничего. Абсолют. — Какузу, мать твою! Вали отсюда нахуй, воняй не рядом со мной! Дребезжащий сочный голос привычным фоном ложится сверху, наслаивается как тёмное покрывало на несуразные обрывки прошлого, настоящего, будущего, накрывает монотонную чёрно-белую плёнку, и Какузу засыпает. Хидан ступает грациозно, едва касаясь бледными грязными ступнями земли под ногами, вынимает недокуренную сигарету из расслабленных пальцев напарника и идёт выбрасывать. Он серьёзен как никогда. Он сжимает в миллион раз перешитой ладони окурок, и тот пытается обжечь его нервные окончания. Хидан садится на корточки и тихо смеётся. Если бы. Если бы ещё хоть что-то могло сделать ему больно. Больно. Он опускает голову и кусает губы, выпускает остаток сигареты и смотрит, как тот жалобно дымится, затухая. Поганая вода начинает невовремя литься сверху без предупреждения, и Хидан корчит небу дикую гримасу. Всё равно оно пустое, бесполезное и уродливое. Мир тоже всегда был уродливым, сквозным, поверхностным и удивительно хрупким. Пускать ему кровь — вот то, что можно делать вечно. Вечно. Хидан сжимает волосы на макушке и заставляет себя не закрывать глаза в лицо дождю. Тот режет винную радужку бритвой. Это немного больно. Это немного прекрасно. Острые сильные капли разбиваются о его кадык, лопатки и колени. От земли поднимается привычный мокрый запах, а листья шумят как в старых сказках жутко. Жутко. Хидан чувствует себя больше чем частью Вселенной. Он знает этот мир иначе. Он прочувствовал его целиком. Разрывая свою кожу с треском. Вгоняя тонкие стальные иглы под ногти. Разбивая себе лицо десятки раз. Выкручивая суставы. Снимая с себя скальп. Хидан столько раз питался одной лишь только концентрированной болью, что даже конец света воспринялся бы им обычной будничной передрягой. Какузу просыпается от всего сразу: тахикардии, головной боли и дождя. Хмуро осматривает тёмную пещеру и недовольно тащится искать напарника. Находит сразу и остаётся под крышей, бездумно наблюдая скатывающийся поток воды по ровной мускулистой спине с выраженным хребтом посередине. Какузу видел Хидана почти каждый день уже очень долгое время, но такого сильного возбуждения он не испытывал никогда. Это примитивное животное чувство захватывает пах и тянет за грудиной, касается гортани. Губы моментально пересыхают. Какузу сдавленно выдыхает ртом и ещё больше хмурится. Хидан для него всегда и сейчас — мальчишка и мужчина одновременно, и это тяжело. Хидан немного крутит плечами, что-то бормочет себе под нос, как всегда, когда в контакте со своим божком. Проще говоря, когда бредит. Как бы то ни было, он бессмертен настолько, насколько это возможно, и не имеет значения, что именно даровало ему это проклятие. То, как Хидан бросается в бой, всегда восхищает Какузу, потому что он слишком отличается от него. Какузу дерётся рассчётливо, осторожно даже, чтобы не портить будущий товар. Хидан желает только крови, мяса и ритуала. Они удивительно противоположны, и в то же время прекрасно сработались. Что-то в этом есть, думает Какузу, определённо. Этот первый партнёр, которого пришлось оставить в живых. И он самый интересный: нечасто увидишь таких настоящих психов. Люди привыкли скрывать свои пристрастия, притворяться нормальными. Хидан — нет. Какузу ощупывает взглядом выпирающие кости его позвоночника и думает, что Хидан — самый откровенный из всех шиноби. Он никогда не прячет эмоции, самого себя. Это слишком большая редкость, чтобы её потерять. Причина, конечно, не только в этом, но даже её достаточно. Какузу грузно, но тихо подходит сзади и касается скользкого плеча горячей ладонью. Хидан — абсолют. Это не нормально, но. — Хидан. Ему, Какузу, тепло внутри, и это самое странное, что он вообще когда-либо испытывал за долгие десятилетия своей жизни. — Хидан… Тот поворачивает мокрое лицо — белки его глаз почти сливаются по цвету с радужкой, а бледные губы всё ещё шепчут молитву, — и с облегчением прислоняется головой к знакомой руке. Она всегда дарит спокойствие. Хидан любит смотреть на руки Какузу — это странным образом охлаждает его пыл, когда нужно. Эти руки много раз делали его целым снаружи и внутри. И это слишком дорогого стоит. Хидан ловит эту корявую мысль и пропускает низкий влажный смешок: — Я был бы дорогим телом?! Какузу смотрит на это нелепое жалкое существо сверху вниз и чувствует себя ответственным. Будто сковать себя цепями добровольно. Дико и естественно. — Да. Самым дорогим, пытается родиться в его сознании, но он успевает пресечь эту глупость. — Я всегда защищу тебя. Эту — не успевает. Она слетает с губ молнией и обжигает плечо Хидана. Он слепо ищет глазами окурок где-то на земле под собой, но не находит, растерянно задыхается и готов умирать ещё миллионы раз. Ради.