Прикоснуться

      Тишина давила на уши, и Кристина невольно ежилась. Она молчала, и ее рука летала над тканью, заканчивая последние стежки в двадцатой розе. Это должна была быть изящная скатерть, но до завершения было еще примерно столько же. Девушку успокаивал этот процесс, потому что однотипная работа давала ей время подумать о своем.       — Кристина, — она подняла голову на едва слышное обращение. Эрик стоял в дверях своей комнаты и смотрел на нее, устроившуюся так удобно на диване в гостиной.       Ей стало вновь жутко от его взгляда.       — Что, Эрик?       — Нет, ничего, — он хотел уйти обратно, но вдруг остановился. Мужчина вновь принялся буравить ее взглядом, а потом нервно и тихо заговорил, но Кристина слышала каждое слово. — Вы правда вернулись? Вернулись насовсем и не оставите Эрика? Вас ведь никто не мог принудить? Я не звал вас, я не настаивал на этом, верно? Вы ведь сами пришли?       Она отложила работу и села ровно, ненадолго взглянув на него и снова опустив глаза. Слова вновь кольнули ее, как колет вышивальная игла — тупым концом, но остается затаенная, ничтожная боль... Девушка не хотела, чтобы он считал, что она на самом деле вернулась. Не хотела, чтобы Эрик думал, что она останется с ним навсегда.       Кристина и сама не знала, останется она на день, на неделю, на месяц, на год... Кажется, она собиралась прийти на два дня.       — Я пришла. Сама, — она смутилась и замолчала, вновь поднимая на него взгляд синих больших глаз. Эрику, казалось, не нужно было этого. Он поправил маску — мужчина снова носил ее, и Кристина была благодарна. Эрик одернул фрак, как будто тот топорщился на нем, как на толстяке, а не висел мешком, как на вешалке.       — Глупо, очень глупо, что я заговорил об этом, да?       Кристина молча кивнула. Сейчас ее угнетало его общество. Хотелось спрятаться, убежать куда подальше, только не видеть этих глаз, не чувствовать его волнения...       — Поедем гулять? Сейчас вечер, в театре уже могли бы начать представление, но у них нет примадонны... Нет, разумеется, у них иные причины. Так что, Кристина, поедем? В парке мы сможем съесть по круассану, запив его апельсиновым соком. Начнет петь соловей — я знаю, где найти их в Булонском лесу. Мы будем гулять и говорить, пока по небу не рассыплются звезды...       — Но если там дождь? Утром он был, когда я выходила. Не будет ни продавцов выпечки, ни соловья. Все скамейки вымокнут, а на небе будут лишь тучи.       — Вы думаете слишком мрачно! Но зачем, Кристина, зачем?       — Ради бога, Эрик. Я просто не могу больше верить вашим сказкам. Я иду к себе, простите мне это.       Она собрала рукоделие и поспешно удалилась, запирая дверь. Кристина села на краешек кровати.       Эрик пытался заставить ее вообразить, что она в него влюблена, но Кристина не могла быть влюбленной. Она не умела чувствовать, как чувствуют герои романов.       Ей казалось, что понятия Эрика о любви взяты оттуда — со страниц бульварных книжек о вечной любви для старых дев.       Кристина не хотела быть героиней этих историй.

***

      Она проснулась поздно — и пожалела об этом. Словно бы, дожидаясь ее появления, Эрик с каждым часом ее сна был все беспокойнее, и от этого он бегал за новыми и новыми цветами, складывал на стол новые и новые вкусности...       Он вскочил с кресла, завидев ее, и упал ей в ноги, целуя носки туфель.       Девушка смотрела на него сверху вниз. Она дышала размеренно, пытаясь найти в себе слова, которые заставили бы его перестать так делать, но он опередил ее.       — Простите Эрика за его предложение вчера... Он так глуп, так глуп! Как можно мечтать о том, что вы согласитесь пойти с ним на прогулку? Нельзя! Вы не можете сделать больше, чем спуститься в этот ад, и Эрик не имеет права даже смотреть на вас, а просить о прогулке тем более... Вы не ходите на свидания с такими, как он. Вы не можете любить монстра...       Она почувствовала, что на ее туфли падают крупные капли.       Это было выше ее сил.       Дрожа всем телом, она присела и медленно, как к дикому зверю, начала приближать руку. Осторожно — вдруг оскалит зубы и укусит? Бережно — вдруг испугается?       Кристина положила руку Эрику на плечо, осторожно провела ее по спине дальше, касаясь острой лопатки. Обвела пальчиками ее, провела ребром ладони между ними. Лопатки — как крылья, болезненные, совсем не мужские. Ребром ладони по позвоночнику. Как по клавишам. Позвонок за позвонком.       Дошла до поясницы — назад. Вспомнила — ей тоже надо дышать. Вдох-выдох. Сердце в груди стучало частыми ударами, поднимаясь до горла.       Ее рука у него на волосах. Мягкие. Приятные.       Никто прежде не мог быть с ним так нежен.       — Ну же, Эрик. Поднимайтесь.       Что он говорил? О чем молил ее, лежа у ее ног?       Кристина не помнила.       Он сел, снова странно глядя на нее. Будто проверял — живая ли, не сон ли? Кристина не убирала руки с его головы. Несколько простых движений, безумная улыбка на его лице — сейчас заурчит, как кот. Она, продолжая скользить по волосам, вдруг тронула завязки маски, и в ужасе отдернула руку.       Эрик все еще жадно смотрел на нее, но и он понял, чего она испугалась. Голос его звучал хрипло, нервно, когда он заговорил.       — Спасибо... — мужчина, видимо, понял, как эти слова глупы, и продолжил о другом — легко и непринужденно, будто бы не было ничего проще, чем сидеть с ней на полу. — Я купил вам цветы.       — Зачем?       — Все женщины любят цветы.       — Почему вы так решили? Я вот не люблю...       — А что... что любите? — Кристине чудится, что он ждет "вас" в ответ, но она никогда не признает этого таким образом.       — Люблю? Оперу. Театр, со всеми его интригами и секретами. Люблю притворяться дурочкой не от мира сего, чтобы не считали за врага. Люблю стоять на сцене и не видеть ни единого лица в зале. Люблю мороженое и прогулки у фонтанов в Тюильри летом. Люблю вышивать, вязать и рисовать. Люблю кислые лимоны с плотной кожурой и музыку, от которой щемит в груди. Люблю звуки скрипки и пальцы музыканта, перебирающие клавиши. Тонкие, бледные руки с сине-фиолетовыми венами... Неживые внешне и полные огня внутри.       Она вдруг замолчала и осознала, что говорила о чем-то слишком личном; говорила о нем, а этого ей не хотелось. Голос ее изменился и дрогнул.       — Словом, не люблю я цветы в корзинах. Не дарите мне их, прошу...       — Не буду. Но ведь вы будете завтракать? Я помню, вам нравится мой омлет и зеленый чай...       — Хотя бы мои вкусы в еде вам известны, — ее улыбка совсем не злая, а даже немного нежная.       Ей стало больно оттого, что он покупался на эту улыбку и шел за ней, как преданный пес.       Кристина не могла перестать быть жестокой — в ее жестокости не было ее вины.

***

      — Почему вы все еще со мной? — он вновь отвлек ее. Кристина чувствовала: ему вдруг стало тесно в этих стенах, как тесно и ей. Эрику был нужен воздух, но он мог дышать лишь рядом с нею. — Почему не уходите? Вас ведь ничто не держит. Ни долг, ни любовь, ни страх. Вам есть куда уйти — но вы рядом. Мы репетировали сегодня, я знаю, это тоже причина, но вы уже близки к идеалу, ближе всех, кого я знаю, но отчего... почему?       — Я не могу иначе. Эрик, прошу, говорите со мной о чем угодно, только не об этом! Давайте поедем гулять, как вы предложили вчера? Давайте выйдем на крышу? На улицы? Еще рано, даже не начало темнеть, но так будет легче, легче нам обоим. В духоте рождаются вопросы, на которые нет ответов.       Эрик молча накинул ей на плечи длинный плащ, когда она встала. Девушка следовала за ним по коридорам, не зная, куда они идут.       На крыше было тихо. Часы обманули ее — уже смеркалось. Эрик жадно смотрел на небо, точно оно одно могло отвлечь его от необходимости смотреть на ее лицо и запоминать каждую черточку.       Кристина рассматривала его нескладную фигуру — так, точно для нее что-то менял тусклый свет апрельского вечера.       — Вы тоже думаете о птицах? О том, как они свободны и насколько им легко живется...       — Нет, Эрик, — она улыбнулась. — Я думаю только о вас.       Эрик робко, точно боясь обжечься, коснулся ее щеки, готовый отдернуть руку, если она скажет "нельзя", но Кристина молчала.       Они оба преодолевали сложнейшие барьеры.       — Эрик всегда будет любить Кристину.       Она вздохнула. Холод его ладони жег огнем. Кристина слышала его дыхание. Она закрыла глаза и подалась вперед, давая ему погладить себя по волосам.       Слышать, как бьется его сердце. Чувствовать себя больше, чем целым миром, для одного лишь человека. Дышать в такт его вдохам.       Нежнее нежного.       Эрик, господи, я могла бы любить вас!       — Я хочу подарить вам Париж.       Его голос звучал нежнее обычного, и Кристина вздрогнула, точно очнувшись.       — Но... я в силах дать лишь вот это вам. Не снимайте его, Кристина. Это кольцо защитит вас от всего.       На ее пальце отныне красовался золотой ободок. Она не дала согласия — но ведь он и не спросил. Кристина не могла обещать ему вечную любовь — Эрик больше и не говорил о ней.       Он просил так мало теперь, а ей оставалось лишь давать ему это.       Девушка улыбнулась ему с надеждой невесты.       — Мы все же пройдемся?       — Конечно, конечно! — он подал ей руку, точно не сомневаясь в эти минуты, что она будет принята — и Кристина почувствовала себя лучше, когда она подчинилась этому приглашению.       Было так просто забыть обо всем в эти минуты!       Кристина предпочитала не думать о том, как утром покинет его. Эрик не поймет и не простит, но так нужно.       Кристина боялась серьезности его намерений. Кристина была не готова.       Но сейчас... Она была постыдно счастлива идти с ним рука об руку, и девушка не хотела думать больше ни о чем.       В этот вечер они с Эриком оба держались за это шаткое сейчас, страшась непонятного завтра.