Василёк или Подсолнух

      — Спорим?!       — Нет, Америка…       — Да! Спорим!       Людвиг всего лишь поднял ладонь, чтобы попытаться разгладить морщину безграничной усталости на своём лице, но тут же был остановлен. Джонс со всех сил стиснул чужую руку и, потряся ею в воздухе, сам же разбил это, если так можно выразится, «рукопожатие».       — Америка, это…       — Ха! Уже боишься! И правильно делаешь! Я не проигрываю! Вот увидишь, Крауц!       Германия только измученно проводил взглядом ускакавшего вперед по коридору в сторону зала заседаний американца и, поправив выбившуюся светлую прядь и одернув костюм, направился в ту же сторону. Он и так потерял невероятное количество времени от того, что любезно придержал двери лифта перед взмыленным Джонсом.       Вообще, Людвиг по природе своей не любил спорить, да и любые притчи о фортуне считал не иначе как присказками. Ты либо знаешь, либо — нет. Либо уверен на тысячу процентов, либо споришь, как дурак, еще и ставя на кон любое желание. Всё-таки странный Америка малый.       — В смысле?!       Чужие, полные негодования вопли настигли немца у самых дверей. Интересно, а что, собственно говоря, так сильно хотел загадать ему Альфред, раз так открыто и без задней мысли оплошал, проигрывая этот убогий спор практически мгновенно.       — В коромысле, — Байльшмидт еле сдержал победную улыбку. Америка нависал над ничего не понимающим Россией и будто бы уже собирался выбить из него ответ, на который рассчитывал он, а не Людвиг. — Чего пристал-то? Тебе вообще какая разница-то?       Всегда славившийся своей излишней подозрительностью русский в ту же секунду как-то напрягся и, опасно прищурившись, наклонился к тут же отскочившему Джонсу, но ухватить того не успел. Да и чего стараться — эту уховертку пальцем тронешь, а потом три месяца подряд будешь побиваем камнями за агрессию. Людвиг до сих не понимал, как русский, хоть и бесконечно терпеливый и инертный до невозможности, может терпеть это непредсказуемое шило в заднице мира.

***

      Собрание, по обыкновению ни разу не продуктивное, закончилось довольно быстро ввиду лени большой занятости всех стран и большого нежелания Германии сегодня боле напрягаться. Отчего-то желание, максимально болезненное для Америки и максимально приятное для самого Людвига, отыскалось уже через пятнадцать минут после начала собрания, а потому уже билось в подкорке, желающее быть озвученным. Нет, Германия не был злопамятным… Определенно.       — Америка, погоди-ка, — уже хотевший было улизнуть, прикрывшись шарфом идущего рядом Холла, Альфред скис, останавливаясь. — Что там со спором?       — А что там со спором? Я люблю спорить, — появившийся за спиной словно из ниоткуда Иван похлопал вздрогнувшего немца по плечу и так и остался стоять рядом с ним, будто боясь, что Байльшмидт может улизнуть.       — Да так, ничего интересного, мы с Людвигом… — Америка, нахмурившийся так, словно мозг отказывался низвергнуть из себя даже самую тупую ложь, подошел еще ближе и криво улыбнулся, ожидая помощи от Германии. Ведь Германия всегда рад помочь, чего уж. Особенно своему главному другу — Штатам. Да.       — Он проспорил тебя.       — Прошу прощения?.. — чужая легкая ладонь соскользнула с плеча, и Людвиг слегка зарумянился под насмешливым взглядом русского.       — Америка заставил меня поспорить и проиграл. Спор был на любое желание, и я выбираю ночь с тобой. Всё просто. Вы же вместе или как-то так.       Позеленевший Америка выглядел забавно, а выражение его лица было чем-то средним между «что ты наделал», «я верил тебе», «я наложил в штаны» и «мне конец». Россия, сначала прыснувший, сейчас, по-девичьи прикрывая рот тыльной стороной ладони, хохотал в голос. Людвиг сделал шаг назад. В ту же секунду не успевший даже моргнуть Джонс схлопотал кулаком в нос и прилег отдохнуть как раз там, где еще мгновение назад стоял немец. Байльшмидт среагировать успел. И даже успел блокировать чужой хук справа. Правда, тут же получил под дых левой и осел на колени, пытаясь откашляться. Больно, черт возьми.       — Спорьте дальше, идиоты.

***

      Людвиг устало протёр уже вовсю слипающиеся глаза. Все эти отъезды на Мировые Собрания жутко отвлекали от работы, а потому, сидя в не особо любимых немцем гостиничных номерах, приходилось до полуночи доверстывать все документы, иначе можно было не успеть в срок. Но мало того, что такие собрания в ста процентах случаев включали в себя другие страны — в частности, вечно лезущего Италию, — собрания для других стран, всегда представлявшиеся как время каникул, для Байльшмидта являли собой череду бессонных ночей.       — Да заткнитесь вы там! — очередные пьяные крики какой-то из стран набатом разнеслись в дымящейся от усталости голове. Спасибо, архитектор, за тонкие стены и круговой коридор — специальный, чтобы пьяных заносило на виражах, и они, теряясь, начинали ломиться во все двери.       Только занесший над отчетом ручку Людвиг вздрогнул и выронил ее. Крики, еще секунду назад прекратившиеся, усилились, сопровождаемые хрустом двери. Двери в номер Байльшмидта.       — Какого?.. — немец только встал, чтобы уже открыть несчастную дверь и спустить нарушителей своего спокойствия обратно в бар прямо голой задницей по винтовой лестнице, но… не успел. С громким хрустом дверь под чей-то мат-перемат сдалась и с грохотом приземлилась перед мягко говоря удивленным Людвигом.       — О-о-о, Герма-а-ания, — слегка, видать, подвыпивший Россия, сияющий, как отполированный медяк, и в обнимку с ним не менее подвыпивший, но хмурый и явно чем-то очень сильно недовольный Джонс. Байльшмидт нервно сглотнул и нахмурился, уже стараясь продумать, как ему побыстрее слинять отсюда, желательно с минимальной потерей зубов — а то, что эта парочка ему их выбить пришла, — само собой разумеющееся. — Уже ночь, — Иван, немного осоловелый, икнул и тут же, будто потеряв нить разговора, уткнулся Джонсу в ухо, что-то нашептывая, — а ты не открываешь.       — Слушайте, шли бы вы по номерам, завтра собрание в семь, помните? — Людвиг выставил руки перед собой в надежде на благоразумность и милосердие, но, судя по подхватившему дверь и буквально вдавившему ее обратно в проем все такому же недобро настроенному Альфреду, все зря.       — Да ты чего? А как же спор? — на этот раз немец не то что остановить русского, он даже подумать не успел. Его ухватили за воротник расстегнутой на пару пуговиц рубашки и утянули на себя, целуя. На чужом языке чувствовался не самый приятный, но лишь едва заметный вкус водки, намешанной с колой, но Байльшмидт мог бы с уверенностью сказать, что его самого уже «развозило», а потому, когда Иван разорвал поцелуй, Людвиг тут же обхватил его за талию одной рукой, другой зарываясь пальцами в мягкие светлые волосы. Ему не нужно было повторять дважды, и он всегда считал это своим плюсом.       — А этот? Так и будет здесь сидеть и смотреть? — немец, из-за недостатка воздуха вынужденный наконец разорвать поцелуй во второй раз, с неприязнью и некой животной ревностью кивнул в сторону сверлящего их недобрым взглядом Альфреда — если бы не яростно сверкавшие из-под очков голубые глаза, его, присевшего на небольшой пуфик у двери, вообще невозможно было бы заметить в тени.       — Ага-а. Он следит.       Германии всегда хотелось этого. Показать Америке, этому зажравшемуся попугаю с другого континента, что он не пуп Земли и не единственный во всем мире, кто в этом столетии претендует на расположение России. К тому же, свежи еще воспоминания, когда после войны Джонс посреди выжженного и оккупированного Берлина водил и так обессиленного Людвига чуть ли не на поводке и целыми днями только и заливался соловьем, как же мил ему Иван, как он нежен и по-женски неприступен, как от него веет теплом и весной, несмотря на холодный вид. Может, это было особенностью Брагинского или заскоком Джонса, но Людвиг ни разу не чувствовал, чтобы от русского пахло весной, хоть убей.       — Замечательно.       Иван обхватил ладонями заалевшее от недавнего недостатка воздуха собственное лицо и, слизнув капельку крови, проступившую на губе, вновь прикусил ранку, скользя руками вниз по своему телу. Странное было чувство. Да, его безусловно до чертиков возбуждал этот голодный, блуждающий по его разгоряченному телу взгляд немца, но что пугало больше — его возбуждал взгляд. Злой, желчный, нетерпеливый и тоже голодный взгляд Америки в спину.       — Так и будем стоять, или, может, наконец отымеешь меня?       Людвигу не понравилась эта фраза, ведь даже несмотря на всю свою приверженность к строгости и, как многие считали, суровости, он все же нет-нет, а размышлял о романтике, когда как предложение Ивана именно «отыметь» его было лишено романтики априори, а потому, отмахнувшись от детского бреда про любовь и поцелуи, Байльшмидт решил брать, что дают.       Чужие ягодицы легко сминались под пальцами, а кожа на пухлых губах отчего-то, видать Крауц уж слишком сильно напирал, лопалась, оставляя на языке солоноватый привкус. Восхитительное чувство. Когда чувствуешь, что прав и нет одновременно. С одной стороны, ведь Людвиг выиграл, выиграл любое желание, но с другой — он не имел права загадывать секс с Иваном, который к спору имел отношение лишь косвенное. И пусть русский сейчас сам лез и с урчанием терся своим пахом о пах немца — он был пьян, а Людвиг пользовался. Миллионы плюсов и минусов тянулись вереницей в голове Байльшмидта, закручиваясь в витиеватые спирали, но, в итоге, уступая одному единственному. Одному единственному гигантскому плюсу в сторону того, что сейчас Германия, не обращая внимания на злобное сопение из угла, завалил русского на кровать, вжимая его за талию, заставляя выгнуться и прижаться — он, черт возьми, просто хотел этого.       — Ого, А-ал, — немец сильнее стукнул зубами о зубы любовника, не давая ему продолжить. Ему не нравилось, что Брагинский своими тонкими холодными пальчиками оттягивает и гладит его крайнюю плоть, а разговаривает и выискивает взглядом Америку. — Ал, ох… А у него боль-больше.       Людвиг замер лишь на мгновение, отрываясь от очередного заалевшего на белой шее засоса, и тут же улыбнувшись в ответ посмеивающемуся, несмотря на сиплое сбившееся дыхание, русскому, запустил руки под рубашку, с треском лишая ее маленьких белых пуговичек, оглаживая бока, большими пальцами с силой проводя по ребрам, словно преданный, любящий пес облизывая соски всем языком.       — Да как же, смотри чтоб он тебе пупок не порвал, — Альфреду не было обидно, он знал, что это лишь провокация, наказание за его самодовольство. Он был скорее лишь зол, что русский в очередной раз повел себя как зараза и язва — как последняя грязная шлюха полез на чужой хуй, чтобы насолить американцу якобы по пьяни. Ага. По пьяни. Россия. После одного-то стакана водки с колой.       — Не бойся, не порву.       Германия оторвался от подмятого под него тела и, самодовольно ухмыльнувшись, смерил наблюдателя веселым взглядом, а руками продолжил гулять по-девичьи полному изгибов торсу русского, медленно подбираясь ко все ещё не спущенным штанам. Все еще не разрывая зрительного контакта с принявшим вызов американцем, наклонился, зубами прикусывая влажный, проступающий через довольно тонкую ткань классических штанов бугорок и, убедившись, что едва вздрагивающему от каждого стона России американцу едва ли наплевать на все происходящее, звякнул ремнем чужих штанов, чуть стягивая их, чтобы была возможность прочертить влажную дорожку языком прямо от кромки трусов и до шеи.       — Задолбал уже, — немец успел только зубами клацнуть, как тут же оказался на лопатках, устраиваясь поудобнее и наблюдая, как Иван переступает через сползшие штаны и, оставшись в трусах, усаживается на него.       — Какой нетерпеливый, — Людвигу не нравится эта поза, но Россия зажимает его бока между своими коленями и грубо елозит по самому чувствительному, не давая немцу и возможности вернуться в исходное положение.       — Сам-то, — Иван отклоняется и чуть приподнимается, чтобы достать рукой до ширинки чужих, уже расстегнутых штанов, но Людвиг тут же толкается, руками ухватывая соскользнувшие с него бедра, и, усадив русского обратно, поднимается, заставляя Россию прижаться к его груди и обхватить его талию ногами.       Германия утягивает Ивана в поцелуй и, придерживая его под бедра одной рукой, встает, пытаясь стряхнуть с себя штаны другой. Получается не сразу, но как только пряжка ремня звякает, упав на пол, Людвиг откидывается обратно на кровать, позволяя Ивану вести самому, раз он так сильно этого хочет.       — Что-то не особо больше, — едкое хриплое замечание заставляет всех в комнате, в том числе и самого комментатора, вздрогнуть.       — Чего так осип, приболел? — Россия посмеивается и продолжает играючи скользить промежностью по члену Германии. Америка ничего не отвечает. Ухмыляется в ответ. Разводит ноги, пытаясь хотя бы ладонью сквозь штаны угомонить свою ревность. В комнате не наблюдается градусника, но температура на пересечении взглядов Альфреда и Людвига определенно растет.       — Иван, — Байльшмидт определенно такими темпами лишится желаемого внимания, а потому, приподнявшись и прикусив кожу на шее русского, вновь пьяно хихикнувшего и пославшего Америке воздушный поцелуй, он запускает руку между чужих разведенных в стороны ног и, пробежав пальцами по слегка покачивающемуся в такт движениям Брагинского стояку, мягко сжимает плотные яички. Заставляет Ивана хрипло выдохнуть, заставляет обратить на себя внимание. — Ох, Джонс, ты даже представить себе не можешь, какой отсюда прекрасный вид.       Людвиг едко улыбается американцу, и губы практически тут же сжимаются в тонкую полоску, а сам немец откидывается, чуть выгибаясь и стараясь сдержать стоны, нарушающие его строго-приличный образ, когда чертов русский, оперевшись одной рукой о его живот, помогая себе другой, медленно садится на член Байльшмидта.       — Вполне себе представляю, — Альфред фигово соображает, почему-то алкоголь вперемешку с возбуждением всегда действуют на него, мягко говоря, нехорошо. — Но не такой прекрасный, как с Берлинской стены, я полагаю?       Людвиг болезненно морщится, и хоть и пропускает шпильку мимо ушей, потому как сейчас не место и, самое главное, не время объясняться с до самых гланд уже задолбавшим его Джонсом, но вовсе промолчать не может: — А я всегда думал, что среди вас двоих ковбой — ты.       — Ну, знаешь, — Фред, даже не смотря на Людвига, видимо позабывшего о третьем человеке, скачущем на нем, подслеповато щурится, постоянно сглатывает и, словно не видя в этом ничего зазорного, спокойно надрачивает себе, смотря, как Россия, осторожно скользя вверх-вниз, пытается найти нужный угол. — Иван любит зверушек, и, как говорится, спаси лошадь — оседлай ковбоя. Хотя, по-разному бывает…       Германия злится. Он, как всегда, лишний. Как всегда, не того уровня. И, как всегда, это жутко раздражает.       — Чёрт! — Людвиг крепко стискивает ягодицы Ивана и толкается, но явно попадает не туда. Иван морщится, шипит и скалится — весь его вид так и говорит: «Люд, от тебя тут нужно только присутствие твоего члена в моей заднице. Еще хоть одно движение — умрешь от анального кровотечения через кран». — Я сам, dorogoy.       Немец косит глаза вбок — всё верно. Америка злобно щурится и смотрит прямо на Байльшмидта, явно чертовски недовольный тем, что им с Россией мешают, как они это любят, молчаливо и окольными путями ссориться.       — Крауц! — еще раз. Русский болезненно вскрикивает и пытается было слезть, но тут же вновь прижатый к чужой груди шипит еще громче. — Отпусти!       Германия вздрагивает от легкого запаха весны, смешанного с запахами пороха и холодного металла — в щеку больно упирается ствол револьвера.       — Руки от него убрал, — Америка, пусть и встрепанный, раскрасневшийся, со спущенными штанами и выглядывающим из трусов стояком, словно подросток, спалившийся во время первой в своей жизни дрочки, но выглядит все же пугающе, излучая волны ярости и злобы. — Эй, наци, я повторять дважды не буду.       — Кажется, был уговор, — нет, Людвиг не хочет получить пулю, но и лишаться своего честно заработанного приза тоже не горит желанием.       — Кажется, был уговор, что мы переспим, а не что ты будешь иметь меня, как тебе заблагорассудится, — русский шипит словно змея. Очень он уж не любит, когда его планы рушатся. А это определенно был как раз таки такой случай.       — Ну-у, вообще-то ты сам попросил его тебя именно «отыметь», do-o-ro-o-goy, — Америка шкодливо улыбается кроющему его матом Ивану, и тут же раздается глухой хруст — нет, не выстрел, но что-то подсказывает немцу, что удар у Джонса слишком сильный, чтобы думать, что от носа Байльшмидта осталось что-то, помимо опухшей лепешки.       Людвиг до скрежета сжимает зубы, но даже так хриплый стон срывается с его губ. Рот и глотку наполняет кровь, глаза застилает розовое марево, но он все равно видит, что Америка и Россия, как ни в чем не бывало, стоят и что-то обсуждают, преспокойно собирая разбросанную по полу одежду Брагинского.       — Кажется, был уговор что мы переспим, а не что я буду третьим в ваших семейных ссорах, — Людвиг хрипит, но его уже не замечают, язвительно переругиваясь на тему секса. Они просто одеваются и уходят, оставляя за собой погром выбитую дверь и неудовлетворенность третьих лиц. Как всегда. — Ублюдки!       Сдержанность дает трещину и немец, шепча проклятья, запускает в сторону двери попавшийся под руку ботинок.       Германия злится. Он, как всегда, лишний. Как всегда, не того уровня. И, как всегда, это жутко раздражает. Впрочем, не так сильно как то, что Америка даже не знает, что Иван любит васильки больше, чем подсолнухи.