Почему ты плачешь?

      Я в сотый раз запираюсь в подвале и в сотый раз пытаюсь написать тебе это глупое письмо. Данте, знаешь…       Нет, всё слишком откровенно. Да и так у меня ещё меньше шансов, чтобы понравится тебе…       Это случилось ещё тогда, десять лет назад. В наше первое знакомство… — Данте, Данте, скорее! Он же сейчас уйдёт!       Ты помнишь этот звонкий голосок Ники? Помнишь, как она взволновано визжала, когда спешила к тому каштану. А ведь он и по сей день стоит всё там же — одинокий, в золотистом море ржи, старый и добрый каштан. Он высокий. А мы были совсем маленькими, он казался нам ещё выше. Недосягаемым. Как ты для меня…       В тот день каштан был особенно красив. Его величественный, обвитый корой ствол грелся теми жаркими лучами заходящего солнца. А листочки, что служили дереву необъятной шапкой, весело шелестели на ветру.       Я сидел подле него и смотрел туда, в ту самую точку, которую принято называть горизонтом. Тут мои карие глаза накрывают её тёплые ладошки с тоненькими пальчиками. Она визжит. Вы успели… — Данте, знакомься! — радостно лепетала она. — Это мой старший братик - Габри! — Вообще-то, Габриэль, — бормочу себе под нос и поднимаюсь с земли.       Ещё тогда ты был выше меня. Да, мы с тобой одногодки, но уже тогда, ты выглядел старше лишь из-за роста. Но я не завидовал. — Данте, — ты протягиваешь мне свою руку, и я сжимаю её в знак приветствия. — Для друзей просто — Дан.       Друзей… уже тогда ты считал меня другом. А что изменилось за эти годы? Ничего. Абсолютное ни-че-го. … это трудно выразить словами…       Раздаётся громкий рёв грома. Я дёргаюсь, но после с моих усталых глаз скатываются очередные слёзы. В тот день ты меня успокоил. Но потом: — Дан, мне страшно. Обними меня!       В то время ей было двенадцать лет. Тебе же — четырнадцать. Она так же, как и я, безумно боялась грозы. А особенно рёва грома.       И именно тогда я понял — ты выберешь её. … но ещё трудней это принять…       А я чувствовал, я знал, что она к тебе неровно дышит. И был уверен, ты к ней тоже. — Габри, — она краткой, но только своей, походкой цокает каблучками к круглому обеденному столу. Её коротко стриженные волосы были завиты к концам. Её серые глазки казались прозрачными и бесцветными из-за линз её круглых очков. Сама Николь была облачена в прекрасный, лёгкий, лимонный сарафан. Ей уже пятнадцать, — я хочу написать Данте письмо с признанием. — От меня чего ты хочешь? — я равнодушно спросил Нику, подпёр подбородок ладонью и вновь смотрел в даль. В ту точку — горизонт. — А ты красноречив, братец мой, — коротко отозвалась она. — Помоги написать мне его… … мне кажется…       И снова не то! Я мну этот листок с признанием и выкидываю его в тот угол, где стояло переполненное мусорное ведро, вокруг которого так же были листы с признаниями. Сколько их? Десять? Двадцать? Тридцать? Не знаю, но помню, что когда-то у меня было семь дневников, и все они были исписанные признанием для тебя. Но те дневники я сжёг. Чтобы никто не смог их открыть и прочитать.       Я вновь забиваю на попытки написать это чёртово признание и включаю одновременно «Ты знаешь» и «Но ведь я буду рядом».       Ха-х, а я вспомнил, что ты пытался понять, что такого особенного в этих песнях. Но, увы, каким бы гением ты не был бы, а понять истинного смысла ты не сможешь.       Их нужно слушать не подряд или в какой-нибудь нумерации. Их нужно слушать одновременно. Лишь тогда вся суть и вся тягота становятся и с т и н н ы м и.       Я беру очередной листок, и небрежно пишу на нём: Данте, это ты — причина моих слёз. Я люблю тебя.