Шифр

У Маринетт высокие тонкие скулы, молочно-белая кожа без единого изъяна и красиво очерченный рот с вечно приподнятыми вверх уголками. Лицо, в общем-то, насквозь азиатское, но голубые-голубые глаза на нем смотрятся на удивление гармонично. Может, унаследуй она черты матери либо отца в большей степени – если бы, например, она была бы раскосо-кареглазой или ее черты были бы более круглые, - все бы, наверное, потеряло свое очарование, свою особенную магию. Адриан часто любуется на ее фотографии. Ему нравится, как она улыбается, как она негодует, даже как злится, как задумывается: как меняется под влиянием эмоций ее лицо. Сейчас им уже не пятнадцать, да и он давно не тот сладкий мальчик, каким был, но кое-что все же не меняется: Маринетт Дюпен-Чен все еще смущается, когда ловит на себе его взгляд. Вообще это глупо с его стороны, так с ней поступать. Она милашка, она от него без ума еще со школы, глянцевый мир шоу-биза и моды не испортил ее совсем, и это было очень здорово, особенно если учесть, что ни одна силиконовая цыпа из ошивающихся рядом и грамма мозгов не имела за тонной нарощенных ресниц и волос. А к Маринетт, помимо длинных ножек и удивительно красивого лица, прилагалась еще и она сама – девушка интересная и… настоящая. Да, именно это слово описывало ее очень хорошо. Глупо отвергать ее и ждать… чего? Того, что его Леди, его сакрально-вожделенная Леди, с годами приобретшая еще большую загадочность, таки снизойдет до него? Адриан не был глупцом, но поделать ничего не мог: в сердце щемило каждый раз как в первый, когда она, восхитительно туго обтянутая спандексом, молчаливая и сосредоточенная, появлялась в поле его зрения. Она вытянулась и будто бы похудела за все то время, что они работали рядом, отрастила волосы и обзавелась шикарным бюстом, а сам Адриан заматерел и весь оброс мускулами, так что его Леди рядом с ним была похожа на ладную игрушку – но не бесполезную, а скорее такую, которая махом превращается в нечто, что может как минимум больно поранить. Он как всегда (как неудачник) пытается развести ее на разговоры, сыплет комплиментами, один раз даже – невиданная наглость! – приобнимает ее за талию и притягивает к себе. Леди, как ни странно, не дает пощечину и не поливает матом, не отскакивает и не визжит – только стреляет один раз голубыми глазами и улыбается уголком губ, мягко отстраняясь и исчезая в темноте. Напоследок она сказала ему то, что потом вкупе с ощущением ее теплого, скользкого от спандекса тела снится ему по ночам. «Может, когда-нибудь, но вряд ли. Рассчитывай лучше, что никогда». Адриан не находит себе места. Леди превращается в навязчивую страсть, он плохо спит и ест, а милая и верная Маринетт все бегает к нему во время обеденного перерыва, показывает свои наброски, весело щебечет. Не дает впасть в спячку. Он до сих пор думает, что виновата она. Или случай. Признать, что это является целиком и полностью его виной, слишком трудно. Но об этом позже. Не это важно. Леди была недосягаема и прекрасна, и эти два ее качества – недосягаемость и желанность – не зависели друг от друга. Адриан хотел бы узнать ее, хотел бы стать самым главным человеком в ее жизни, хотел бы быть единственным в ее постели, если бы она только позволила. А от Маринетт ему ничего не было нужно, как и Леди от него. Так что, когда предоставился момент на корпоративе, когда он набрался достаточно, чтобы начать творить глупости, но недостаточно, чтобы быть не в состоянии их совершить, он наклонился к Маринетт и ткнулся ей ртом в улыбающийся ротик, который ему так нравилось разглядывать. Он делает это, ни о каких высоких материях не размышляя, желая просто забыть, забыться, потеряться в нежном, сладком аромате Маринетт, в поцелуях ее пухлых губ. Это было удобно. Чувствовать, что тебя любят, знать, что это все – не фальшь, не похоть, и то, что она хочет и хотела его и только его, а не смазливого парня с обложки, как все. У нее волосы пахнут марципаном и карамелью, но кожа, влажная от пота, пахнет возбуждением и пульсирующим теплом, на вкус она соленая и острая, как и должна быть. Голос у нее срывается, потому что нет сил сладко стонать, и она сипит, хрипит и вскрикивает, потому что она тоже пьяна, но не как он – от вина и шампанского, - она пьяна своей влюбленностью и осуществившейся мечтой, а большего ему сейчас и не надо. Маринетт податливая, она сама с нетерпением срывает с него одежду и целует развязно, неподобающим для девочек из хорошей семьи образом, она нежно шепчет что-то неразборчивое и улыбается в поцелуи, а потом рычит и ругается, когда Адриан наматывает ее длинные, черные-черные волосы на кулак, вынуждая выгнуть шею, когда неосторожно царапает зубами нежную кожу на шее. Она без одежды еще лучше, чем представлялось, но дело даже не в том, насколько длинные ноги обвивают его бедра, и не в том, какого размера ее высокая, гордая грудь. Маринетт тянется навстречу его рту, жадно всасывающему сосок, ее бедра дрожат от неудобной позы, и он помогает ей: поддерживает под ягодицы, насаживает на свой член глубже, отчего она порывисто вздыхает и сжимается, а голубые, пьяные от любви глаза широко распахиваются. Адриан делает вид, что не понимает и не принимает зашифрованного в поцелуях, прикосновениях, стонах и толчках навстречу «я тебя люблю». Он отвечает ей, но не так, не то: более грубо, более отстраненно. «Ты прекрасна», - транслирует он, скользя ладонями по ее подрагивающей груди, напряженному животику и разверзшимся навстречу бедрам, когда она объезжает его, раскрасневшаяся и тяжело дышащая. «Ты – горячая штучка», - смеется он глазами и губами, когда она кусает его в плечо и бесстыдно изучает его рот своим языком, когда ее глаза зажмуриваются, а из-под ресниц капают слезы от сокрушительного по силе оргазма – только первого для нее, отмечает Адриан про себя. «Я тебя хочу, Маринетт», - звучит в его стоне, когда она, шаловливо улыбаясь, откидывается на спину и приподнимает бедра, все красные и излапанные его ладонями и пальцами. Маринетт довольная, ее волосы слиплись от пота и пахнут терпко, тело смутно белеет в синем рассвете, на простынях его кровати, а ее глаза сияют, как звезды, позволяя ее красоте из поразительной перешагнуть через неуловимую черту абсолютной красоты. В горле что-то сжимается. «Я тебя недостоин», - говорит он ей утром. Ему не стыдно сказать правду. Он готов повторить это еще раз, и еще, пока Маринетт, которая стекленеет и смерзается в статую от его слов, не простит его за то, что он натворил вчера. Адриан понимает, что это невозможно, но не может иначе. Потому что иначе никак. *** «Ты не виноват», - отвечает она, но это ложь. Точнее, это правда. Не виноват в том, что она была такой непроходимо глупой, раз поддалась сразу же, как он полез целоваться. Ей уже давно было не пятнадцать, но интеллектом она не сильно продвинулась, раз позволила подобному случиться. Адриан – самый любимый, самый желанный, самый лучший на свете, ее первая и единственная любовь – Адриан провел с ней ночь, которую даже вспоминать было стыдно, - и говорит ей, не отводя глаз, что он ее недостоин. Недостоин? Это даже звучало смешно. Так ли важно было, стоил он ее или нет, если он, даже признав это лестное «недостоин», все равно отвергал ее? Красивый эфемизм, красивые слова… Ночью все было далеко не так красиво. Далеко нет. Не было пафосных глупых слов и расшаркиваний, зато зеленые, демонические глаза Адриана светились похотью и восторгом, он пожирал ее глазами, руками, сжимал в сильных объятиях как куклу, вертел так и сяк. Но, как ни парадоксально, даже это все было гораздо искреннее, чем жалкое «я тебя недостоин». «Не бери в голову», - улыбается она наигранно, стремясь скрыть визжащее и бьющееся в конвульсиях естество. Почему-то вспоминается ее товарищ, ее милый и безнадежно влюбленный Котик. Неужели именно это чувствуешь всякий раз, когда тебя отвергают? Маринетт избегает Адриана на работе, при виде светлой растрепанной макушки она стремится достичь второй космической скорости, когда торопится скрыться, все более-менее устаканивается даже со временем. Желания убить его нет, а вот себя – да, и нехилое. Так и проще, и быстрее. А Кот постоянно маячит перед глазами. Как назло: он – воплощение всего того, что она так стремилась найти в Адриане. Он дурачится с нею, шутит, пытается приободрить, когда замечает ее состояние, вертится юлой и чуть не пропускает удары очередного акумы, заглядывает в глаза преданно. Маринетт потеряла себя тогда, когда по глупости отдалась Адриану, обнажив тело и душу до последних дюймов. Ничего не было удивительного в том, что в какой-то момент она отвечает на зовущий взгляд товарища и не отворачивается, когда он наклоняется над ее лицом, обдавая горячим дыханием ее раскрытые губы. Она находит себя в руках Кота, сжимающих ее с таким трепетом и страстью, каких она вовек не ждала от кого-либо получить. Она чувствует биение своего сердца, когда отвечает на поцелуи, дрожит от холодного ветра, обдувающего ее с головы до ног, но одновременно ее трясет от его приязни, его нежности, сдерживаемой страсти: она впервые за долгое время чувствует себя живой. Настоящей. Леди Баг зарывается пальцами в волосы Кота, обнимает ладонями его лицо, стонет в поцелуи. Земля под ногами ходит ходуном, ее бросает то в жар, то в холод, под тесной тканью костюма сладко напрягаются соски и покрывается мурашками кожа. Тяжелое дыхание. Звуки развязных поцелуев. Леди Баг цепляется за мощные плечи Кота, гладит спину, позволяет быстрым шаловливым пальцам расстегнуть костюм – да уж, его, оказывается, можно снять, не теряя маски Баг, как иронично, - и выгибает шею, желая ощутить тепло его рта на своей коже. «Я тебя люблю», - шепчет он, гипнотизируя ее зелеными, пьяными глазами, готовыми подарить ей весь мир и даже больше. Леди Баг отвлекает от пустой болтовни – своей рукой кладет его руку себе на ягодицы, жмется к твердой груди напарника, наслаждаясь силой и лихорадочным жаром, пышущим от него. Они залезают в комнату какого-то отеля – да благословит Бог Кота Нуара и его недюжинные способности! – и там Леди скоро забывает про все, даже про то, как ее зовут и то, что она давно решила отвергать приставания товарища. Но сейчас ей все равно. Важно только то, как ласково и нежно Кот касается ее тела, как дрожат его руки, скользящие по ее телу. Контраст спандекса и голой кожи возбуждает до чертиков, все до единого волоски на ее теле встают дыбом, она смеется от щекотки, когда он нервно дергает молнию вниз, до конца, обнажая спину. Он с горящими глазами касается ее груди, тяжело выдыхает, и она сама заставляет его сжать обеими руками, а потом сладко выдыхает, когда Кот порывисто опускается вниз, на колени, а ее вынуждает сесть на кровать. Касается напряженного соска языком, сжимает рукой в перчатке другую грудь, и Леди Баг откидывает назад голову, опирается на руки, впитывая чужие, полные тепла и желания прикосновения. В этот раз она ощущает это. Этот сигнал, молчаливый, но явный, который не скрыть, не спрятать. Нуар касается ее с любовью. Он неистовствует от мысли, что та, которую он любит, с минуты на минуту отдастся ему. Она ощущает это в порывистости его движений, звуке его дыхания – во всем, что бы он ни делал. «Я тебя люблю», - говорят его глаза, когда он наклоняется над Леди. Та только улыбается и помогает ему избавиться от костюма, прилипшего к взмокшей коже. У него поджарое, стройное, мускулистое тело, в плохом свете с улицы все же можно разглядеть легкий золотистый пух, покрывающий его кожу. Почему-то это ее трогает и будоражит одновременно, и Леди перехватывает инициативу, валит напарника на спину и устраивается сверху, ягодицами ощущая силу его желания, теплеющего через скользкий слой ткани. Но, стоит содрать костюм, как тот рассыпается цветными искрами. Костюм, но не маска: глаза Кота до сих пор фосфоресцируют в полутьме, его щеки красные, а твердая красивая грудь бурно вздымается и опадает, и Леди Баг пальцами ощущает бархатистость его кожи, нежные маленькие соски сморщиваются от прикосновения. Она играючи щекочет их пальцами, щипает, отчего Нуар тихо шипит и сдавленно стонет одновременно, ладонями накрывая ее ягодицы и бесстыдно елозя ее бедрами, еще затянутыми в спандекс, по своему стояку, пожирает ее глазами и облизывает губы. Леди Баг смеется, приподнимаясь и избавляясь от костюма окончательно, трется влажными губками и клитором о него, о его член, отчего они оба едва сдерживают стон, а Кот садится, притягивает ее к себе так, что ее грудь впечатывается в его грудь, и целует, вылизывает ей рот, толкаясь бедрами. Аккуратно приладившись, Кот, тяжело дыша, проникает членом в нее, давит стон, а Леди Баг, цепляясь за его плечи, начинает неспешно «кататься» на нем, ощущая болезненно приятную наполненность, его тепло и твердость внутри себя. Он тяжело дышит, заглядывает ей в глаза, ищет в ее взгляде что-то, но потом, когда их движения ускоряются, все же отвлекается, зажмуриваясь и кусая губы. Леди Баг слышит мокрые шлепки, с которыми их тела встречаются, слышит свои задушенные крики и сопение напарника, и наслаждается этим. Без презерватива – а она, по сути, вообще впервые занимается сексом без него, - ощущения совсем другие, изнутри горит, немного ссаживается, от резких, быстрых движений, бедра затекли, хотя ее возил на себе туда-сюда сам Кот, но все же приходится остановиться и шепнуть «давай по-другому», и он подчиняется, мимоходом гладит ее бок, пока она становится на четвереньки, прогибая поясницу. Он с рыком притягивает ее бедра и въезжает плавно и легко, сразу же начинает глубоко, размеренно двигаться. Она заскулила в подушку, сжала пальцами простыню, но прогнулась еще сильнее, выставляя задницу, млея от ощущения наполненности. Кот наклоняется, практически ложится на нее, кусает плечо. К вспотевшим плечам прилипают волосы, дыхание с хрипами вырывается из глотки, а разум засасывает в роящуюся черную дыру. Леди Баг улавливает отдаленное эхо чего-то восхитительного, оно становится всё ближе, всё ярче. В паху всё сжимается. Перед плотно зажмуренными глазами возникают искорки. В ушах шумит так, что она, погруженная в собственные ощущения, не слышит низкий рык над собой. Рывки Кота стали отрывистыми, жесткими, беспощадными. Они приближали эхо. Что-то в сознании Леди, огромное, теплое и радужное, всплывает на поверхность. Еще немного... Она изумленно вскрикивает, сжимаясь на его члене, задыхается, обвитая его руками, слыша его нежный, сбивчивый шепот. Что он говорит? То же, что и всегда. Он шепчет слова любви, толкаясь в нее особенно сильно и замирая так, пока горячее семя наполняет ее изнутри. Никто из них не замечает, как окончательно рассеивается превращение – только что или вечность назад, когда она теряет его лицо из виду, но перед глазами мелькали не только искры от оргазма – маска развоплотилась, а что касается Кота – кто знает? Тот, наконец, ее отпускает, растягивается рядом на постели, размеренно дышит. Его ладонь скользит по спине, в его касаниях читается вопрос, беспокойство, нежность, желание… Маринетт поворачивает голову, и улыбка застывает у нее на губах.