Глаза, которые познают скорбь

— Лейтенант Хоукай, вы помните, я говорил, что хочу сделать мини-юбки обязательной частью формы для прекрасной части нашей армии? И так горячую от волнения кожу обжигало пламенное дыхание огненного. Она попала в ад? Риза уверенна, что так жарко нигде, кроме как там, быть не может. Но так ли сладок ад, так ли мил, страстен и пылок, как объятия, которых она так вожделела, как объятия, о которых трепетно мечтала душа, и воспоминания о которых хранились и будут храниться вечно? Рой. Рой. Рой. От одного звучания этого имени по телу пробегали гигантские мурашки, приносящие своего рода удовольствие. Рой Мустанг. От одного образа этого имени хотелось смеяться от счастья. Рой, чертов, Мустанг, что ты делаешь? Риза была прижата к стене. Она могла его оттолкнуть? Да. Она хотела?.. неважно. — Помню. — не дыша произнесла Хоукай. Только сейчас, внешне холодная, словно лёд, но уже давно растаявшая внутри в счастливую лужицу, вторящую что-то вроде: «трёх детей, определенно», заметила, что диафрагма застыла с возгласами: «ты не пройдёшь!», обращёнными к воздуху. Чертова мышца сама не сократится, а если и сократится, вздох получится настолько громким, что услышан он будет не только ушами, находящиеся в считанных миллиметрах от неё, но и теми, что находились, скажем, в соседнем кабинете, через кабинет, в другом конце здания, в другом конце города. Нет, это услышат даже не в другом городе, ни в чем неповинные жители Ксинга или той же Драгмы вздрогнут от звука, означающего слабость непоколебимой обычно Ризы Хоукай. Ризы Хоукай. Ризы... Мустанг? Звучит отлично. И опять она отвлеклась. Проглотив ком в горле, она все же вздохнула. Тишина. Гробовая тишина нарушилась лишь слишком громким вдохом, буквально секундой позже вернув себе своё царствование. Что это? Почему сердце отбивает чечётку, ноги подкашиваются, а мозг кипит? Почему плечи, обрамлённые синей военной формой, так широки, черты бледного лица так идеальны, а чёрные глаза так глубоки? Почему руки хотят обвить статную шею, а все тело само собой тянется к рельефному торсу? — Мне хватит и одной единицы. — на выдохе произнёс брюнет, сгибая правую руку в локте, и тем самым приблизившись ещё сильнее. Риза уже чувствовала жар его тела. Или это был ее собственный? Нет, она не выдержит, нет, хладнокровия не хватит, нет... Левая рука полковника пала на ее талию. Черт. Черт. Черт. Мустанг, зачем ты так с ней? Что-то холодное коснулось шеи Ризы. Кончик носа? Прохладный, совсем как у Хаяте. Но так же неожиданно, как холодная точка на шее появилась, она пропала. Рой поднял голову. Риза чуть повернула свою. Чёрные, словно ночь, глаза обрамляли белую, словно снег, кожу. Такие глубокие и заворожительные... Она не заметила, как правая рука огненного расстегнула заколку на ее волосах, не заметила, как столь идеальное лицо приближалось, казалось, все так быть и должно и никак иначе. Казалось, такое происходит каждый день, сердце ежедневно работает на пределе с восклицаниями рода «не, чуваки, я не тунеядец, но так работать я не готов», а душу распирает от счастья и смущения. Еще момент и... о Боже, только об этом она мечтала все это время. Томясь ожиданием, она грезила образами этого самого поцелуя, словно ожидая того глотка воздуха в подводном мире. Эти прекрасные точёные губы, при каждом взгляде на которые дух перехватывает, эти чёрные бездонные глаза, в которые все хочется падать без остановки, те, в которых ты тонешь, те, которые тебе так нужно видеть каждый день... черт, да это бред какой-то! Она сама не поняла, как ее губы раскрылись, не поняла, как этот язык оказался у неё во рту, не поняла, кто управлял ей, кто обвил ее тонкие руки вокруг прекрасной шеи, не поняла, как язык сам собой сплёлся с чужим, не поняла, не приняла, но была так... счастлива. Падкий жар, именно так и никак иначе, валил непонятно откуда, чуть не обжигая пылающую кожу. Огонь, огонь, огонь. Они будто были в огне, будто горели, словно... Тут на ум пришли слова Ласт, того гомункула по имени Похоть, которые она сказала за момент до собственной смерти. ...эти глаза познают скорбь... . Скорбь? Черта с два! Она не позволит! Хоукай сама не поняла, как поцелуй углубился, не поняла, что делал Мустанг, теребящий несчастную пуговицу ее мундира, не поняла, мозг просто варился в собственном соку, издавая предсмертный вопль, отдающийся пульсацией в виске. А потом она вспомнила те чувства, что испытала, поняв, что больше Мустанга живым не увидит, что больше не будет ругать его за отлынивание, за неуместные разговоры на рабочем месте, поняв, что больше не сделает ему кофе, а в голове не пробежит мысль вроде «кому эти цветы?» и «сказать ли, что я знаю, что он сейчас на свидании, а не на собрании, потому что я составляю его расписание?». Светлая щека старшего лейтенанта уже была обрамлена мокрой от воды полоски. Как же странно, в здании дождь... . Но это не навечно, нет. Уже завтра она все с тем же непроницаемым выражением лица будет стоять слева от него, когда он будет игриво постреливать глазками в стороны прекрасных незнакомок. А потом она вспомнила то, каким он явился в ту роковую ночь. Чёрные, словно ночь, глаза выражали как восхищение самим собой, человеком, устоявшем в схватке с бессмертным существом, так и самобичеванием за неспособность защитить подчиненного. Несмотря на бездонную пучину боли, захватившую раненный организм, ни взгляд, ни то, как полковник держался, не выдавало страданий, кроме руки, бережно придерживающей красное пятно обожженной раны. Она им восхищалась. И вот, ещё одна слеза, теперь из левого глаза... — Кхм-кхм... Столь вожделенный поцелуй разорвался, и оба обернулись. — Я хотел с вами попрощаться, полковник, но, я вижу, вы ещё не закончили прощаться со старшим лейтенантом... — Нет, Бреда, ты вовремя. — Рой поправил свой мундир и сел за стол.