Love Paint

Стук в массивную и с первого взгляда устрашающую дверь заставил Джуна чуть не выронить кисть из рук. Все, кто знал его достаточно хорошо, были прекрасно осведомлены, что дверь в этом доме только для антуража, и нет никакого смысла так настойчиво тарабанить по давно проржавевшим металлическим пластинам. Так что посетитель был либо незнакомцем, либо сказочным засранецем, которому плевать на то, что у Джуна тут, мать его, рождается искусство. И почему–то он сразу понял, какой из вариантов окажется верным. Бросив палитру на и без того загвазданный не пойми чем диван и вытирая руки о ничуть не более чистый фартук, он пошел поприветствовать нежданного гостя. И чем ближе он подходил к двери, содрогающейся от настойчивых ударов кулаком, тем больше жалел, что не взял палитру. Чтобы швырнуть ею прям в рожу этому шумному идиоту. На пороге стоял ухмыляющийся Донхун. Ну, кто бы сомневался. — Я не помешал? Джун лишь хмыкнул в ответ на его самодовольную улыбку и, сделав рукой неопределенный жест в воздухе, направился обратно к своему холсту. — Я был неподалеку, вот и решил заскочить, – сделав несколько шагов от порога, он остановился в изумлении – Ох, вау. Джун жил на мансарде одного из старинных домов в центре города. Ну, знаете, те, что всего по пять этажей, но зато с изумительными чердаками? Вот, на одном из таких чердаков и располагалась квартира модного художника Пак Джунхи. Хотя, едва ли можно было назвать квартирой место, где почти не было мебели. Просторная мансарда с наполовину застекленной крышей, дубовым паркетом и крохотной кухонькой за углом от входа. Весьма кривовато в центре комнаты стоял нарытый на какой–то помойке темно–коричневый диван на сломанных колёсиках и с выпирающими из–под истончившихся прокладок пружинами. Вокруг – обшарпанные кирпичные стены, торчащие из этих стен лампочки даже без намека на сам светильник и прогнивший порог в ванной, о который все всегда спотыкаются и калечат ноги. Такое место домом мог назвать лишь безумец, от того Донхун звал его «студией». И сейчас это название подходило, как никогда. — Когда ты успел столько нарисовать? – спросил он, стягивая и бросая на пол мокрую от дождя кожанку. — Ну, ты давно не заглядывал, – Джун снова взял в руки палитру и повернулся к холсту. — Прошла всего неделя, – Донхун вопросительно вскинул бровь. Понятие о времени у него практически отсутствовало – для него мог пройти год за трое суток или в часе уместиться вечность. И если сам Донхун от этого не особо страдал, то из друзей у него остался только Джун, да ещё пара приятелей из колледжа. — Вообще–то месяц, – художник недовольно прищурился и вернулся к своей картине. Повисла слегка неловкая тишина, разбавляемая лишь резкими мазками кисти по холсту и тарабанящими по мансардным окнам каплями дождя. Джун, похоже, злился. Сильно злился, если быть точным. Ни нарочито, ни необдуманно – ему было непонятно, как так легко и просто можно забывать о своих близких и пропадать без следа. А потом явиться, как ни в чем не бывало. Только он мог так сделать. Причем, не специально – но Джуна это мало волновало. Ведь сейчас всё пойдет по старой схеме, и Донхун задаст свой злоебучий отвлекающий вопрос. И он послушно ответит. Как всегда. — Ну, и о чем же это? – нарушая молчание аккуратно и вкрадчиво поинтересовался Донхун. Джуну хотелось взывыть. У друга было немного провинившееся выражение лица, но по глазам читалось, что он знал – его простят, потому что злиться долго не могут. — Что именно ты подразумеваешь под «этим»? – Пак всё ещё был недоволен столь внезапным вторжением. Точнее именно в этом он пытался себя убедить. — Твоя новая выставка, – Хун присел на подлокотник дивана, который сам и приволок на своем горбу Джуну, и, не пытаясь скрыть интереса, стал озираться по сторонам. — Это ты мне скажи, – хмыкнул Джун, немного оттаяв, видя почти детский восторг и неподдельный интерес в глазах напротив. Хотя его выражение лица оставалось немного раскаявшимся, но взгляд так внимательно обращался к картине, так неподдельно искренне исследовал каждый штрих, что творец внутри Джунхи млел. Для таких моментов он и писал свои работы. Для чистых и неподдельных эмоций. Ли улыбнулся ему – и применил на нем эту свою дурацкую магию – за разговором, шутками и нытьем о высоком время испарилось за секунду. *** Хуну, правда как ребенку, казалось, что он попал в Зазеркалье. Привычная тусклая атмосфера «студии» Джуна, какой он её всегда помнил, испарилась впуская в себя краски и какие–то абсолютно новые полутона. Или как там они называются? Конечно, Ли помнил, но в этот миг восторг перед талантом Джуна затмевал всё. Все предыдущие картины его друга не поражали такой игрой и сочностью цветов, никогда в них не было столь плавных линий, никогда силуэты людей на них не выглядели так… Эротично? Донхун сглотнул. Это была не кричащая порнография, а будто бы прелюдия, нежное откровение, но какое? Внутри крутились шестеренки – Пак часто смеялся над тем, какой смысл видит в его картинах Ли. Хотя зачастую он оказывался верным. Всё помещение было уставлено бежевыми, оттенка нежной кофейной пенки, холстами, на которых вспышками красного, синего и желтого разгорались причудливые формы. Размах тоже был в новинку – даже с потолка свисали длинные холсты полные причудливых орнаментов и буйства цвета. Если бы Хун не разбирался в Джуне, он бы сказал, что всю серию картин можно было бы окрестить «солнечной». — Сюда точно не подойдёт никто из классиков, – резюмировал он, и придыхание в голосе сдало с потрохами весь его восторг, – Слишком много агрессии. Джун наклонил голову набок и улыбнулся, закусив губу. Ли метался взглядом от одной картине к другой, связывая их между собой – ведь, ему казалось, что это, правда, какое-то чувственное откровение. — Ты видишь только её? Хун оторвался от картин и заглянул в глаза Джуна, которому хотелось взвыть в ожидании вердикта. Внутри всё горело, и он почти физически задыхался, пока Ли смотрел немного серьёзным, но нежным взглядом на его творения. — В линиях много эротики. Цвета вызывающе кричат. Как ты назвал эту картину? — Любовь. Хун прыснул. По-доброму так, отчего-то Джуну захотелось отвести взгляд. — Ну, тогда она точно не про Шекспировские отношения. — Хочешь сказать, что у героев Шекспира не было страсти? – ещё немного и взлетевшие вверх брови Джуна пробили бы дыру в крыше, оставив парней мокнуть под противным осенним ливнем. Донхун пожал плечами. — Давно не перечитывал. — Шекспир так в своем гробу и переворачивается, – с тяжким вздохом заключил художник. — Так, когда выставка?, – как бы между прочим поинтересовался Хун. — В эту субботу, – ответил Джун, исподлобья наблюдая за вышагивающим мимо полотен Хуном, попутно отмечая как же клёво, Господь, смотрится его задница в этих голубых разодранных модельерами джинсах. Но ведь они говорили о высоком. О Шекспире в гробу и эротике. — И много осталось работы? – участливо поинтересовался Хун, потянув отдыхать друга на диван. Пружины скрипнули, и Ли мягко улыбнулся, когда увидел расслабленное лицо Джуна. — Где–то на целую жизнь, но сроки поджимают. — А мне ты, когда собирался сказать? — Ммм, завтра? — Мне же тоже нужно подготовиться, знаешь ли. — Скрипка в шкафу над раковиной. — Ты неисправим. Пожелания будут? — Хочу поднять уровень. — Я могу сыграть все, что угодно, ты же знаешь. — Мне стало не хватать твоего обычного репертуара, – как бы между прочим бросил художник. Хун замер. — Хочешь позвать оркестр? – он постарался выглядеть максимально отстраненным, когда задавал этот вопрос и поспешно отвернулся, чтобы Джун не заметил то, как он нервно закусил губу в ожидании вердикта. От одной мысли, что Джун пригласит кого–то другого выступать на открытии собственной выставки, сердце Донхуна выло скрипело хуже плохо настроенного инструмента, и накатывала апатия. Такие новости стали бы подобны выстрелу в висок хуновской самооценки, а так же подписанным смертным приговором под дружескими отношениями – слишком многое творчество значило для них обоих. Но, к счастью для всех, Джун лишь растерянно и слегка возмущенно воскликнул: — Что? Нет. Тихонечко поблагодарив всевышнего, Хун в растерянности почесал висок и вопросительно уставился на друга. — Тогда я не понимаю. — Я хочу, чтобы ты наконец–то сыграл на моей выставке что–нибудь своё. — Но у меня ничего нету. — Есть. Целых три дня, – Пак вдохновляюще помахал кисточкой в воздухе, сонно моргая. Ли был теплый, уютный, и Джунхи думалось, что на нём было бы ой, как замечательно уснуть, как на живой и тёплой подушечке. И не только уснуть. — Эй, Хун, время пришло, – ободряюще улыбнулся он. — Почему ты так хочешь, чтобы я играл? — Потому что ты гений, идиот. Идиот, который точно всю партитуру не только для себя, но и для остального оркестра напишет. Сколько мелодий ты написал за эти 15 лет? А сколько из них записал? Тебе давно пора поделиться этим сокровищем с миром. И моя выставка — самое подходящее для этого место. Или ты не согласен? Ли смущенно склонил голову. Предложение было хорошее – да что там хорошее, просто фантастическое. Может ему стоило обдумать его. Он встал с дивана, и пока Пак отвлекся на какой-то недочет в своей работе, потихоньку пошел к двери. — Ты куда? Опять сбегаешь? Джуну было горько. Вот так опять просто уйдет? В который раз? — Это нужно обдумать. — О чём тут можно вообще думать? Соглашайся! — ему хотелось, чтобы он быстрее догадался. Быстрее понял. А не смотрел на него таким виноватым и неуверенным взглядом. Донхун сглотнул. Нужно было спросить сейчас или никогда, а в случае провала замолкнуть на вечность. Ему было немного страшно, хотя он почти не сомневался. И всё, о чем он думал, пока Пак так увлечённо пытался убедить его выступить на выставке – то, как он сам смешно злился, щёки краснеют, а внутри от этого зрелища так горячо, так волнительно, будто нежность накрывала мягкой теплой ладошкой сердце. Потому что Хун устал скрывать. — Я устал и обдумаю это дома, — он направился к выходу. — Стой. Ещё один шаг, и я никогда тебя… — Не простишь? — Не отпущу. — Один шаг, говоришь? — Ли обернулся и протянул ему руку. — Так давай сделаем его вместе. Просто скажи это наконец. — Что? — щёки Джуна покраснели ещё больше. Это что ещё за провокация? — Что любишь меня. И мир Пака Джунхи хотел взорваться. От счастья, конечно же. И злости на этого говнюка за то, что ему придется признаваться первым. — Нет, скажи первым ты. Смех Ли разлетелся по всей студий, добрый, облегченный и светлый. — Люблю тебя я, придурок,— он схватил его в объятия и свалил на несчастный, помотанный жизнью диван, зарываясь носом в макушку, — До ужаса люблю. — Я тоже, — и с этого момента Джун прижимался к Донхуну всё сильнее, дрожал все ощутимее и просто хотел взорваться от переполняющего изнутри счастья, — тоже до ужаса и очень сильно. И остаток вечности на двоих Джун умиротворенно провел за холстом, зная, что этот засранец точно придет на его выставку, потому что Ли возился на его диване с нотными листами, прихлебывая отвратительно и не по-творчески вонючую свиную лапшу. Но всё это мелочи, мелочи из которых, если подумать, всегда складывалось счастье. Их счастье.