Nebel (Редакция)

Декабрь, 1941 год.       Мороз пришёл внезапно, хоть его и ждали. Немцы были наслышаны о суровости русских зим, но никак не ожидали, насколько это холодно. Солдаты укутывались в шерстяные плащи, надевали по несколько пар варежек, наматывали тёплые шарфы — лишь бы не окоченеть. Большую часть времени им приходилось проводить на улице, и даже такая защита не всегда спасала. Но тяжелее всего приходилось заключённым: им выдали лишь жалкие тряпки и лохмотья, которые едва ли могли согреть. Мороз впивался в кости, и согреться казалось невозможным.       Пожалуй, такая погода радовала лишь журналистов и фотографов. Они методично снимали заснеженный концлагерь: здания, увенчанные белыми шапками снега, солдат, укутанных в несколько слоёв одежды, и заключенных, работающих в невыносимых условиях. Эти снимки предназначались не только для местных газет — они демонстрировали начальству в Германии, что порядок в лагере поддерживается даже в такую суровую погоду.       С самого утра заключенные расчищали тропинки от снега. К ним слетались мелкие птицы в надежде отыскать хлебные крошки, но никто не мог их подкормить. Пернатые, покружив над голодными людьми, улетали прочь, а узники провожали их взглядами, остро ощущая собственную несвободу.       Ева готовила завтрак для коменданта и невольно засмотрелась в окно — на вихрь белых хлопьев, кружащихся в морозном воздухе. Внезапно перед глазами вспыхнули картины детства. Как только наступала зима, маленькая Сухарёва первым делом бежала на улицу искать лёд для катания. Папа подарил ей коньки, и она часами оттачивала простые трюки, гордясь каждым новым достижением.       Ещё её любимым развлечением были снежные бои с братьями. Проворная и ловкая Ева часто побеждала: она бесшумно подкрадывалась к мальчишкам, метко бросала снежки и, звонко смеясь, скрывалась за деревьями. Потом, промокшие и замёрзшие дети возвращались домой, где мама уже готовила горячий чай и раскладывала сухую одежду.       Вздохнув, Ева вернулась к работе и не сразу заметила, как рядом оказался Игорь — главный из капо. Он явно хотел что-то сказать, но медлил, подбирая слова — это было совсем не похоже на его обычную решительность. Едва он открыл рот, как в запасную дверь громко постучали. Ему пришлось поспешить отойти, чтобы открыть её, и только тогда Ева осознала, что он всё это время стоял рядом.       В помещение вошли уставшие, сонные солдаты, таща большие мешки и ящики. Они только что прибыли из Германии с продовольствием для лагеря и другими необходимыми припасами. Капо бросились помогать им спускать груз в погреб. Главный повар, заметив новоприбывших, поспешил навстречу, радушно приветствовал и распорядился подать им завтрак.       Большой Вилли, как прозвали его свои, недавно прибыл на службу, сменив старого ворчливого повара. Вильгельм искренне любил своё дело: готовить вкусные блюда и создавать кулинарные шедевры было его настоящим талантом. Он быстро завоевал симпатии окружающих — относился ко всем с уважением, никого не унижал, напротив, охотно делился секретами мастерства. С солдатами он шутил, добродушно поддразнивал их, а к девушкам проявлял особую заботу, угощая конфетами из собственных запасов или отдавая им небольшие порции дополнительных продуктов.       В Австрии у Вильгельма осталось пятеро детей, и вид голодных лагерных ребятишек разрывал ему сердце. Он не скрывал, что подкармливает их, угощает лакомствами, которые готовил специально для них. На него поступало немало жалоб Оберштурмбаннфюреру, но тот лишь предостерегал Вилли, предупреждая о недоброжелателях.             — Ах, как вовремя! — радостно воскликнул повар, протягивая руку солдатам. — Останетесь с нами?             — Нет, нам нужно ехать дальше, в другие города, — устало ответил один из солдат. — С Москвой дела обстоят плохо, продовольствие на исходе, так что нам приходится развозить припасы по лагерям. Война затянулась надолго…             — Да, это так, — кивнул Вильгельм. — Но я вас никуда не отпущу, пока не накормлю. Заканчивайте с разгрузкой и проходите к столу. Я уже приготовил завтрак. Солдаты заметно оживились и поблагодарили Вильгельма. Повар кивнул им и обернулся к женщинам:             — Поторопитесь с завтраком, милые дамы! Ровно в восемь солдаты должны быть на своих постах. Вы же знаете, как немцы ценят пунктуальность. Австрийцы, кстати, в этом плане куда более снисходительны.       Женщины улыбнулись — обаяние Вильгельма действовало безотказно. Он суетился на кухне, стараясь помочь каждой, на ломаном русском подсказывая, как лучше приготовить то или иное блюдо. Ева завершала приготовления: расставляла тарелки на большом подносе и тихо проговаривала вслух, чтобы ничего не упустить.             — Ева, позволь я помогу тебе отнести это, — предложил повар, подхватывая поднос.             — Спасибо, — улыбнулась девушка, направляясь к двери.             — Сегодня Оберштурмбаннфюрер заказал немало. Неужели у него разыгрался аппетит? — с улыбкой заметил повар, удивлённо оглядывая тарелки.             — О, нет, — смутилась Ева. — Это я немного перестаралась.       По дороге к кабинету коменданта Вильгельм рассказывал Еве забавные истории из жизни своих детей. Девушка слушала, улыбалась, и на мгновение лагерная реальность отступила — воспоминания о собственной семье согревали душу.       Войдя в приемную, они мгновенно перестроились: улыбки исчезли, лица стали серьёзными. Девушка поспешила к двери кабинета, чтобы придержать её для Вильгельма. К счастью, Хедвиг в этот момент отсутствовала — удалось избежать язвительных замечаний с её стороны.       Из-за двери доносился добрый голос коменданта — он говорил по телефону и, судя по всему, был в хорошем настроении. Заметив вошедших, он коротко кивнул, прикрыл трубку рукой и негромко произнёс:             — Ева, останься.       Комендант продолжал говорить по телефону, его голос звучал непривычно тепло и оживлённо. Вильгельм поймал взгляд Евы — в его глазах читалось молчаливое понимание — и, коротко кивнув, бесшумно вышел за дверь. Ева принялась расставлять столовые приборы, стараясь не прислушиваться к разговору.             — Моя дорогая Юльхен, жди меня! — воскликнул Людвиг с мальчишеским восторгом, и его лицо озарилось улыбкой. — Я тоже очень соскучился и с нетерпением жду встречи. Передавай всем огромный привет от меня!       Ева замерла, ложка звякнула о тарелку. «Юльхен? Кто это?» — мысль промелькнула мгновенно, а вслед за ней — острый укол чего-то внутри, похожего на ревность. Она тут же одёрнула себя: «Он враг. Не смей даже думать об этом».       Людвиг был внимателен, заботлив, порой даже нежен — но каждое его проявление чувств наталкивалось на стену её недоверия. Где-то глубоко внутри просыпалось робкое желание поверить, поддаться этому притяжению… Но колючая проволока лагеря, крики охранников, воспоминания о погибших — всё это возвращало её к реальности. Симпатия к немцу здесь, среди страданий и смерти, казалась предательством. А ещё — Феликс. Боль от его предательства до сих пор саднила, словно незажившая рана.       Рихтер положил трубку и сразу заметил перемену в Еве: её движения стали резкими, плечи напряглись, а взгляд избегал его. Он тихо усмехнулся, будто разгадав её мысли, и небрежно бросил:             — Сестра.       Ева замерла, не сразу осознав сказанное.             — Что? — переспросила она, невольно поднимая взгляд.             — Юльхен — моя сестра, — пояснил он спокойнее, почти мягко, и в его глазах мелькнуло что-то теплое, почти нежное.       Она на мгновение растерялась, а затем почувствовала, как напряжение, сковывавшее грудь, отступает. Уголок губ дрогнул в едва заметной улыбке — она постаралась скрыть её, но не успела.             — Понятно, — произнесла Ева, стараясь говорить равнодушно, но голос чуть дрогнул.       Комендант заметил её реакцию, но промолчал. Он перевёл взгляд на стол.             — Что сегодня на завтрак? — спросил он, в голосе прозвучала искренняя заинтересованность.             — Борщ, сырники со сметаной и горячий чай без сахара, — отчиталась Ева. — Две порции, как вы и просили.             — Выглядит превосходно, — искренне улыбнулся мужчина. — Уже не терпится попробовать.       Оберштурмбаннфюрер вытер руки о полотенце, аккуратно сложил его и отложил в сторону. Затем подошёл к серванту. Достал две рюмки и поставил их на стол рядом с бутылкой шнапса.             — Давай выпьем, — предложил он. — Разумеется, ты тоже составишь мне компанию.       Узница невольно нахмурилась, внимательно глядя на него. В последнее время она замечала, что комендант всё чаще прибегает к алкоголю.             — Вам не кажется, что вы стали слишком часто это делать? — осторожно спросила девушка. — Разве это не вредит здоровью?       Немец замер на мгновение, потом рассмеялся, но в смехе прозвучала горечь. Он открыл бутылку и разлил шнапс по рюмкам.             — Трогательно, что ты беспокоишься, — произнёс он, глядя ей в глаза. — Но не волнуйся. Это всего лишь способ ненадолго отвлечься от всей этой… реальности. Капля в море, если угодно.       На щеках девушки выступил румянец. Русская отвела взгляд и мельком взглянула в зеркало: тусклая кожа, впалые щёки. «Кожа да кости» — подумала она с тяжёлым вздохом. Людвиг уловил её взгляд, но промолчал. Лишь на секунду сжал губы, будто сдерживал сочувствие.             — Продукция моего дяди. Уверен, тебе понравится, — он протянул рюмку.             — Герр Оберштурмбаннфюрер, может, не стоит? — узница нерешительно посмотрела на рюмку.             — Брось, Ева. Сегодня я освобождаю тебя от всех дел. Просто отдохни немного со мной.             — Какой повод? — настороженно спросила девушка.             — Мой день рождения.       Сухарёва слегка растерялась. Она не ожидала такого признания.             — Поздравляю, — тихо произнесла русская.             — Спасибо, — немец улыбнулся. — Никто, кроме близких, не знает об этом. Честно говоря, я не люблю отмечать. Но сегодня… почему бы и нет?       Они сели за стол и приступили к завтраку. Постепенно напряжение отступало — алкоголь и непринуждённая беседа делали своё дело. Ева почувствовала, как расслабляются плечи, а голос Людвига, становившийся всё более тёплым, убаюкивал, заставляя на мгновение забыть о реальности. Комендант незаметно подливал шнапс, следя, чтобы рюмка девушки не пустела.       После завтрака они переместились на диван у окна. Разговор становился всё откровеннее — они делились воспоминаниями, смеялись над детскими проделками, и на какое‑то время стены концлагеря словно растворились.       Людвиг встал и раздвинул шторы. Комната наполнилась золотистым утренним светом. Лучи играли на полированной поверхности стола, скользили по щекам Евы, отражались в бликах на пустых рюмках. Он замер на мгновение, глядя на девушку. Почему он раньше не предложил ей разделить с ним этот момент? Ему нравилось видеть её такой — живой, улыбающейся, настоящей. Ева и сама не помнила, когда в последний раз чувствовала себя настолько свободно.       Ева облокотилась на спинку дивана, слегка покачнувшись — алкоголь давал о себе знать. Она подняла взгляд на Людвига, и в её глазах мелькнуло что‑то новое: лёгкость, почти детская открытость.             — Моя мать часто говорила с нами по-немецки, — начала она, стараясь говорить чётко. — Так что язык я знала с детства. В университете изучала английский и французский, а после переезда сюда прошла курсы польского.       Людвиг внимательно слушал, слегка улыбаясь. В этой непринуждённой обстановке он выглядел моложе, человечнее.             — Кем ты себя считаешь? — спросил он тихо. — Русской или немкой?       Ева на мгновение задумалась, потом твёрдо ответила:             — Русской.       Комендант наполнил рюмки остатками шнапса и протянул одну ей. Они выпили, и Ева, поставив рюмку на стол, продолжила:             — Отец — русский с украинскими корнями, родился на Донбассе. А предки матери приехали в Российскую империю ещё в прошлом веке. Они старались сохранить традиции: говорили только по-немецки, придерживались своей веры, заключали браки внутри общины. Но мама нарушала этот уклад. Она влюбилась в моего отца и пошла против семьи. Дед был категорически против — русский, да ещё и из рабочих. Тогда она сбежала, оборвала связи, сменила имя, приняла взгляды отца.             — Смелый поступок.             — Да, — вздохнула узница. — Но и опрометчивый. Мама была образованной, знала языки, играла на фортепиано, путешествовала. А потом — революция, потери, война, дети… Она научилась вести хозяйство, хотя раньше этим не занималась. Бабушка, матушка отца, всему её научила. Мама любит отца, но… — Сухарёва замолчала, глядя куда-то вдаль. — Не уверена, что она по-настоящему счастлива.       Людвиг молча кивнул.             — Иногда выбор между любовью и традициями оказывается самым тяжёлым, — тихо произнёс он.       Девушка кивнула, соглашаясь с ним, а затем задала вопрос:             — А что ты расскажешь ещё?       Людвиг задумчиво покрутил в руках пустую рюмку.             — Что рассказать… — пробормотал он, скорее себе, чем ей. — В детстве я увлекался русской литературой. Толстой, Достоевский — их книги будили воображение. А мой старший брат, напротив, интересовался Востоком: изучал иероглифы, читал древние трактаты.       Мужчина сделал паузу, словно вспоминая те времена.             — Когда мы повзрослели, оба решили стать переводчиками: я — славянских языков, он — восточных. В университете я изучал русский, польский, чешский.       Голос коменданта дрогнул, улыбка погасла. Он опустил взгляд, и узница впервые увидела в нём не коменданта концлагеря, а уставшего человека.             — Но отец решил иначе, — продолжил Людвиг глухо. — Ветеран Первой мировой, он мечтал видеть нас офицерами. Поговорил с Гиммлером — и нас приняли в СС без колебаний. «Идеальные кандидаты: благородное происхождение, образование, внешние данные…» — он горько усмехнулся. — Брата отправили в Индию, меня — на Восточный фронт.       Людвиг достал из внутреннего кармана кинжал в чёрных ножнах и протянул девушке. Ева осторожно взяла его, провела подушечкой пальца по гравировке холодной стали.             — Meine Ehre heißt Treue, — прочла она вслух.             — «Моя честь называется верность», — перевел комендант. — Эту фразу я слышал с детства. Она была нашим девизом, нашей клятвой.       Они замолчали, глядя друг на друга. В этот момент между ними не было коменданта и узницы — только два человека, чьи жизни искалечила война.             — У меня был брат, — произнесла Ева неожиданно, глядя куда-то в сторону. — Его убили в первый день войны. Он служил на границе, был пограничником.       Рихтер замер. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, костяшки побелели. Он не сразу нашёл слова — пауза затянулась, наполненная тишиной и невысказанной болью.             — Мне жаль, — наконец тихо произнёс он.       Сухарёва кивнула, но не подняла глаз. Она не ждала утешений — просто хотела выговориться, выпустить наружу то, что давило на сердце.             — А я… жива, — продолжила она, и в голосе прозвучала горькая усмешка. — Ем борщ в концлагере. Пью шнапс с врагом. Это… странно, правда?       Людвиг помолчал, обдумывая ответ. Когда заговорил, его голос звучал непривычно мягко, почти уязвимо:             — Это не значит, что ты кого-то предаёшь, — он чуть наклонился вперёд, стараясь поймать её взгляд. — Ты просто… выживаешь. И живёшь дальше. Не вини себя за то, что находишь мгновения тепла даже здесь.       Мужчина сделал паузу, затем добавил тише:             — Знаешь, сегодня ты впервые искренне улыбнулась. Я давно этого ждал, Ева. Мне… не хватало этой улыбки.       Его рука осторожно коснулась её пальцев, лежащих на краю дивана. Лёгкое прикосновение — почти невесомое, но от него по спине девушки пробежали мурашки. Она не отдёрнула руку, но и не ответила на жест. Просто продолжала смотреть в одну точку, будто пытаясь осознать происходящее. Комендант понял её молчание и мягко сменил тему:             — Наступление на Москву провалилось, — он взял со стола письмо, развернул его и пробежал глазами по строкам. — Все усилия германских войск оказались напрасными. Война затянулась, а в армии кризис: силы на исходе, моральный дух падает. Мы потерпели серьёзное поражение…       Рихтер замолчал, сжимая бумагу в пальцах. В комнате повисла тяжёлая тишина. Ева наконец повернулась к нему, впервые за долгое время глядя прямо в глаза.             — Ты хочешь, чтобы я посочувствовала? — улыбнулась Сухарёва, присаживаясь ближе к нему. Её голос звучал мягче, чем она ожидала, а улыбка вышла не насмешливой, а почти тёплой.       Людвиг покачал головой, взгляд его скользнул по её лицу, задерживаясь на губах, а затем снова поднялся к глазам.             — Нет, я и не ждал этого, — тихо ответил он. — Я рассказал тебе всё это, чтобы ты понимала, что происходит. Мне придётся уехать в Германию на несколько дней из-за этого… — он сделал паузу, подбирая слова. — И я боюсь оставлять тебя одну. Поэтому я думаю, как обеспечить твою безопасность здесь на это время.       Ева слегка нахмурилась, её пальцы непроизвольно сжали край юбки.             — Ты считаешь меня беззащитной девчонкой? — в её голосе прозвучала лёгкая обида, но не злость.       Рихтер медленно покачал головой.             — Нет, — произнёс он твёрдо. — Ты сильнее, чем кажешься. Но здесь… — он обвёл взглядом комнату, будто напоминая себе и ей, где они находятся, — это концлагерь, Ева. Я должен быть уверен, что с тобой ничего не случится.       Узница помолчала, затем медленно приблизилась к нему, так близко, что могла разглядеть мельчайшие морщинки у его глаз, следы усталости, которые он обычно скрывал. Русская заглянула ему в глаза, ища в них искренность, подтверждение того, что он говорит правду. Её улыбка стала шире, почти лукавой, и немец на мгновение замер, заворожённый этим выражением. Он не ожидал, что отреагирует именно так — не испугается, не разозлится, а улыбнётся. Его дыхание чуть сбилось, и он невольно подался вперёд, ожидая её следующего шага. Маленькая девочка стала безжалостной убийцей, В её руках должны быть розы вместо автомата, И ситцевое платье вместо формы красного солдата. Вдохновившись славой отца, Бойца, что сражается за край родной, Она вступает в неравный бой. В своём правом деле она добивается победы, Но в хмурый осенний день, когда дождь стучал в окно, Повстречавшись с комендантом, она впервые дрогнула рукой — И выстрел стал предательством, отравленным ядом. Где враг, где правда — не понять теперь, Когда в груди война сменилась страхом и сомнением.       Русская уставилась затуманенным взглядом в одну точку, словно пытаясь разглядеть что-то за стеной кабинета.             — Не могу… — выдохнула она.       Людвиг осторожно приблизился и мягко прижал её к себе. Неожиданно для него, она не сопротивлялась. Ева упёрлась головой в его грудь, вдыхая знакомый запах дорогого парфюма — тот самый аромат, что всегда наполнял его кабинет.             — Зачем я вообще пила этот чёртов шнапс… — пробормотала узница.             — Тебе плохо? — спросил комендант.             — Мне плохо от самой себя, — призналась девушка, и в её голосе прозвучала такая искренность, что Людвиг замер.       Он осторожно взял её за подбородок и слегка приподнял лицо, чтобы встретиться с ней взглядом. Сухарёва удивлённо приподняла брови — его решительность была неожиданной, но она не отстранилась.             — Почему ты всё время отталкиваешь меня? — его голос звучал сдержанно, но в нём слышалась усталость. — Я рядом с тобой, а где-то далеко.       Русская вздохнула, отводя взгляд.             — Потому что мы по разные стороны, Людвиг, — произнесла она тихо, но твёрдо. — Я — заключенная, ты — комендант. Мы враги. Немец покачал головой.             — Ты не такая, как остальные, — сказал он. — Ты смотришь иначе. С того дня в театре я не мог забыть твоего взгляда. А потом в лесу… когда ты направила на меня револьвер.       Сухарёва вздрогнула, вспоминая тот момент.             — Я очень хотела тебя убить, — призналась она холодно.             — Я видел это, — кивнул мужчина. — Видел ненависть в твоих глазах. В тот миг я хотел схватить тебя и раздавить, как насекомое. Но ты ускользнула. И с той поры я больше не знал покоя. Я искал тебя. Не как цель, не как трофей — как человека, который не даёт мне дышать спокойно       Комендант сделал паузу, сжимая её руку.       — Сначала я подумал, что сломаю тебя, подчиню силой. Но чем больше узнавал, тем сильнее рушилось всё, во что я верил. Ты — не вещь. Не трофей. И я… — он запнулся, показывая свою уязвимость. — Я полюбил тебя.       Девушка замерла, чувствуя, как внутри что-то дрогнуло.             — Людвиг… — прошептала она.             — В левом кармане я храню твою фотографию, — продолжил он, не отпуская её руки. — Каждую ночь перед сном я смотрю на неё и представляю, как ты лежишь рядом. Я поселил тебя в своём доме не ради контроля — ради твоей безопасности. И каждую секунду борюсь с желанием ворваться в твою комнату, обнять тебя, почувствовать твоё тепло…       Рихтер наклонился ближе, почти касаясь её губ, но остановился.             — Ты ненавидишь меня. Я понимаю.             — Это не так, — тихо ответила Сухарёва, сжимая его ладонь. — После смерти брата я возненавидела немцев. — призналась она. — Каждый раз, отнимая жизнь у врага, я мстила за него. Ты был одной из целей. Я была так близка к тому, чтобы убить тебя… Но твои глаза… Они сбивали меня с толку. После задания я тоже не могла спать — мне нужно было закончить начатое. Я не ожидала, что окажусь здесь… и что у меня появится шанс прикончить тебя.       Девушка резко рванулась к нему, вцепившись в китель. Мужчина не шевельнулся, лишь внимательно смотрел на неё, ожидая удара. Но Ева замерла.             — Я прокрадывалась в твою комнату с ножом, — глухо призналась она. — Но каждый раз останавливалась и смотрела на твоё лицо. Ты был таким беззащитным во сне. Я не смогла.             — Я весь твой, — Людвиг развёл руки. — Чего ты ждёшь? Убей меня.             — Нет! — она коснулась пальцами его губ, заставляя замолчать. — Я больше не смогу. Потому что… — девушка тяжело вздохнула и подняла на него глаза. — Я запуталась, Людвиг. Ты мой враг. Ты — комендант, а я — узница. Эти чувства — ошибка. Я пыталась изгнать их из себя, но с каждым днём это становится всё труднее. Ты мне тоже не безразличен.

***

      Разносились резкие звуки выстрелов — партизаны атаковали немецкий конвой у самого въезда в город. Воздух наполнился пороховой гарью, криками, лязгом металла. Немецкие солдаты отбивались, их главная задача — защитить начальство, которое должно было прибыть с инспекцией. Ева оставила снайперскую винтовку в укрытии на холме и, проверив обойму пистолета, бесшумно скользнула вдоль обочины. Сердце девушки билось ровно, дыхание было спокойным — она готовилась к этому моменту.       Комендант как раз собирался выйти из «Мерседеса», когда дверь резко распахнулась. Ева стремительно запрыгнула на пассажирское сиденье и приставила револьвер к виску Людвига. Всё произошло так быстро, что он не успел осознать, как враг оказался внутри машины. На мгновение их взгляды встретились. В его глазах мелькнуло узнавание, а затем удивление.             — Ева?       Девушка сжала револьвер крепче, стараясь не выдавать дрожь в пальцах.             — Не двигайся! — процедила она сквозь зубы.       К её удивлению, он вдруг рассмеялся — коротко, хрипло, почти истерично.             — Что смешного? — прошипела она, чуть ослабив хватку от неожиданности.       Этим мгновением Людвиг воспользовался быстро: резким движением он ударил по её руке, пытаясь выбить оружие. Но та вцепилась в револьвер, упираясь коленом в сиденье, чтобы удержать равновесие. Мужчина перехватил её запястье, вывернул руку назад. Боль пронзила плечо, и она невольно разжала пальцы — револьвер со стуком упал на пол. Рихтер схватил её за подбородок, заставляя посмотреть себе в глаза.             — Не ожидал увидеть вас здесь, фройляйн, — произнёс он, и в его голосе смешались насмешка и что-то ещё, чего она не могла распознать. — Вы играете роль партизанки или всё же боретесь за свободу?       Сухарёва пыталась вырваться, но хватка мужчины была железной. Она чувствовала запах его одеколона, который так нравился ей.             — Победа будет за нами, — выдохнула она. — Это лишь вопрос времени.       Рихтер слегка ослабил хватку, его взгляд на мгновение стал задумчивым.             — Возможно, — тихо ответил он. — Но пока я здесь, а Вы у меня в руках. И знаете что? — он чуть наклонился ближе. — Вы мне нравитесь такой. Решительной. Опасной.

***

      После её слов Оберштурмбаннфюрер резко притянул девушку к себе и поцеловал — настойчиво, страстно. К собственному удивлению, она ответила взаимностью. Его пальцы торопливо расстегнули китель и отбросили в сторону; следом полетела рубашка.       Ева скользнула взглядом по его сильной груди, невольно коснулась кожи и провела рукой вверх к шее. Тёплое дыхание Людвига щекотало кожу, вызывая лёгкую дрожь. Комендант принялся расстёгивать пуговицы её формы, покрывая поцелуями тонкую шею, спускаясь ниже. Каждое прикосновение отзывалось в ней волной тепла. Когда губы немца коснулись чувствительной точки за ухом, с губ русской сорвался тихий вздох. Рихтер притянул её ближе, а его ладони легли на бёдра.       Их взгляды встретились — в глазах читалось одно и то же желание. Мужчина действовал уверенно, опытно, а Ева, несмотря на опьянение, всё ещё слегка сжималась от новых ощущений. В какой-то момент она прижалась к нему, пряча лицо у его плеча.             — Ты меня боишься? — прошептал он ей на ухо.       Девушка не ответила, но румянец и робкая улыбка выдавали её. Людвиг заметил это и сменил тактику: прикосновения стали мягче, поцелуи — нежнее, почти бережными. Комендант наблюдал за её реакцией, прислушивался к сбившемуся дыханию — от этого возбуждение только нарастало.       Когда Сухарёва заметила его возбуждённое состояние, она смущённо прикрыла глаза ладонями и слабо улыбнулась. Рихтер, уловив её неловкость, наклонился и вновь поцеловал её, а затем принялся расстёгивать ремень.       Внезапно раздался громкий стук в дверь, а следом — голоса и смех. Комендант резко отстранился, заслоняя девушку. Ева судорожно застёгивала рубашку, чувствуя, как алкоголь мгновенно выветривается из головы.       Дверь распахнулась без предупреждения. В кабинет вошли пятеро близких друзей Людвига — трое офицеров, врач и помощник, с бутылкой дорогого виски и небольшим подарком в руках, а за ними Хедвиг. Секретарша замерла на пороге. Её лицо побледнело, глаза расширились от боли и ярости.             — Как ты мог, Люц… — выдохнула она дрожащим голосом.       Сослуживцы застыли в дверях, переглянулись между собой. Штефан неловко кашлянул, Маркус отвёл взгляд. Хартман бегал глазами по присутствующим. Карл и Гюнтер смотрели на начальника и его женщин.             — Фройляйн Шмиц, — строго произнёс комендант. — Успокойтесь.       Комендант сделал шаг к ней, чтобы остановить помощницу, которая направлялась к ним. Но Шмиц отпрянула.             — Ты что, спишь с этой сукой? — сорвалось с губ девушки.             — Не говорите так, Хельферин!             — А как же я? — девушка внимательно смотрела в его глаза, пытаясь найти в них ответ. — Ты говорил, что я для тебя не просто секретарша! А теперь я застаю тебя с этой…       Сухарёва, стараясь сохранить достоинство, поспешила к двери, но Хедвиг резко развернулась к ней.             — Куда собралась, шлюха! — громко крикнула немка, переведя взгляд на русскую. — Думаешь, так просто уйдёшь?       Она стремительно подошла к узнице и с размаху ударила её по щеке. Звук пощёчины эхом отозвался в тишине комнаты. Ева вздрогнула от боли, но в следующий миг её охватила волна ярости. Не раздумывая, девушка схватила Хельферин за волосы и дёрнула вниз, одновременно ударив коленом в живот. Немка вскрикнула, отшатнулась, но тут же бросилась на русскую. Девушки сцепились, били друг друга по лицу ладонями, толкались.             — Прекратите! — рявкнул Людвиг, пытаясь их разнять.       Двое друзей коменданта бросились к дерущимся, и с трудом растащили их в разные стороны. Гюнтер удерживал Еву и пытался в моменте её вразумить, а Штефан — Хедвиг.             — Отпусти меня! — кричала Шмиц, вырываясь. — Я ей покажу, как к чужим мужчинам лезть!             — Чужим мужчинам?! — крикнула Ева. — Сначала сама вешалась на него, а теперь винишь меня?!             — Я уничтожу тебя, тварь! — ответила немка.             — Закрой свой рот или я отрежу тебе язык, который длиннее твоих кривых ног, эсэсовская крыса!             — Довольно! — Людвиг встал между ними, голос его звучал жёстко и раздражённо. — Фройляйн Шмиц, возьмите себя в руки. Ева, молчи. Я сам разберусь с помощницей.             — Интересно, как? — процедила она по-русски. — Напоишь шнапсом и трахнешь?             — И такого ты обо мне мнения? — холодно спросил он.       Хедвиг, рыдая от предательства, вырывалась из рук офицера и выкрикнула:             — Вы обманщик, герр Оберштурмбаннфюрер! Я верила, а ты… ты просто использовал меня!             — Лжец! — отозвался голос русской.       Рихтер на мгновение замер, затем произнёс твёрдо:             — Это не твоё дело, Сухарёва.       Узница посмотрела на него долгим взглядом, а затем молча развернулась и вышла. Людвиг обратился к своим друзьям.             — Господа, прошу покинуть мой кабинет. Мне нужно разобраться во всём.       Офицеры переглянулись, затем молча направились к выходу. Штефан уводил с собой расстроенную Хедвиг, стараясь как-то утешить. Гюнтер на мгновение задержался у двери и тихо сказал:             — Не ожидал я от тебя такого.       Комендант не ответил ему ничего. Вельтманн взглянул ему в спину, а затем покинул кабинет, закрывая за собой дверь. Рихтер обратил внимание на подаренный виски, который стоял на его столе. Комендант налил себе полный стакан алкоголя и залпом выпил, глядя в окно.

***

      Ранним утром, когда солдаты только поднимались на службу, кухня уже гудела от работы: заключенные носились по помещению, подготавливали ингредиенты для завтрака, влажный пар поднимался к потолку, слышался звон посуды, удары молоточков, стуки ножей по доскам. Главный повар достал из печи свежеиспечённый хлеб — его аромат быстро заполнил всё помещение, смешиваясь с запахами лука и специй.       Еве ничего не оставалось, кроме как помогать другим на кухне. В её обязанности входило не только это: нужно было кормить собаку Людвига и поддерживать его дом в чистоте — даже когда его не было.       Оберштурмбаннфюрер уехал в Германию, оставив вместо себя заместителя. С его отъездом в лагере будто исчезла невидимая граница, которая раньше хоть как-то её защищала. Сухарёва чувствовала тревогу и опасность каждого подозрительного взгляда в свою сторону. Она старалась держаться ближе к другим узницам — так было спокойнее.       Ева помешивала суп, наблюдая, как Катя осторожно набирает соль в ложку. Девочка была ещё слишком юна для этой работы: руки дрожали, взгляд метался, а сама она то и дело терялась. Сухарёва мягко направляла её, подбадривала:             — Так, не бойся. Чуть-чуть. Вот так.       Под руководством Евы Катя постепенно успокаивалась, движения становились увереннее.             — Ева, мы про напитки забыли! — всполошилась девчонка.             — Неси сухофрукты.       Рыжеволосая кивнула и скрылась в погребе. Ева в это время измельчала зелень и бросала её в суп. Она была занята работой, пока не поймала себя на ощущении чужого взгляда за спиной. Узница чуть повернула голову и боковым зрением заметила мужскую фигуру.              — Куколка… — раздался знакомый голос. — Как твои дела?       Ева напряглась, пальцы невольно сжались на рукоятке ножа.             — Были хорошими, пока ты не появился, — отрезала она.       Игорь приблизился, склонил голову набок, разглядывая её лицо с противной ухмылкой.             — А с комендантом ты тоже так разговариваешь? Или для него твой голос становится мягче?             — Поинтересуйся лично у него. Ты же частенько крутишься возле начальства, — сухо ответила узница.       Капо небрежно облокотился о стол, нарочно перегородив ей путь.             — Да, частенько, — протянул Игорь с ленивой усмешкой. — Как раз, от них услышал про твою перепалку с секретаршей. Весь лагерь только об этом и треплется.             Говорят, ты у баб мужиков отбиваешь.       Ева медленно подняла на него взгляд, крепче сжимая нож. Игорь заметил это и довольно скривил губы, решив воспользоваться моментом.             — Тише-тише! Не кипятись!       Он положил руку ей на плечо, сжал пальцы чуть сильнее, чем нужно. Словно имел на это полное право. Сухарёва даже не удивилась от его наглости — это была не первая его провокация в её сторону.       Присутствующие на кухне узники делали вид, что ничего не замечают. Немцы не вмешивались — дела капо их не касались.             — Скажи лучше… — украинец наклонился ещё ближе, его дыхание коснулось её уха. — Ты правда ничего не знала?             — О чём ты? — узница постаралась, чтобы голос звучал ровно.             — Да о нём. Твоём коменданте, — Игорь тихо хмыкнул, наслаждаясь её напряжением. — Все в лагере знают, что он свою эту помощницу… ну, трахает её, в общем.       Ева старалась сохранять невозмутимость, хотя внутри всё сжалось. Игорь смаковал момент.             — Прямо у себя в кабинете, — продолжил он ещё тише, почти шёпотом. — На том самом столе, где вы с ним мило завтракаете.       Русская сжала челюсть от злости. Его слова больно били по ней. Капо заметил это и довольно выдохнул.             — А потом появилась ты — разлучница!       Девушка сильнее сжала нож — ей так и хотелось ударить им Игоря.             — Замолчи, — сквозь зубы выдавила узница.             — Неприятно? — капо ухмыльнулся краем рта. — Неужели ты думала, что ты у него одна такая? Такая особенная? — мужчина демонстративно рассмеялся. — А я бы не делил тебя ни с кем.             — Закрой рот!       Игорь резко притянул её к себе, не давая отстраниться.             — Хватит строить из себя недотрогу, Ева! — голос стал жёстче, в нем звучали угрожающие нотки. — Давай проще. Придёшь ко мне ночью. Выпьем вина. Расслабимся. И знаешь, что самое интересное? — он ядовито улыбнулся. — Если твой комендант узнает, о-о-ой как больно ты ранишь его кобелиное сердце.       Ева вдруг нервно усмехнулась.             — Ублюдок… — прошептала она по-немецки, а следом заявила ему: — Знаешь ли, я предпочитаю исключительно немецкий шнапс.             — О-о-о! — протянул капо, качая головой. — Немецкий шнапс… — он уставился на неё, прищурившись. — А как же поляк? Или он не такой хороший ебарь, как немчура?       От этих слов внутри Сухарёвой всё вскипело. Отвращение волной поднялось к горлу. Она резко замахнулась и ударила его по щеке. Звук пощёчины эхом раздался по кухне. На мгновение Игорь замер, поражённый. Затем его лицо потемнело от злости. Он схватил её за руку и заломил за спину.             — Слушай меня сюда, красотка. — процедил он сквозь зубы, приблизив своё лицо к её. — Прекращай свои выебоны! Я своё обещание сдержал! Будь добра, соблюдай договорённость. Сегодня ночью явишься ко мне, поняла?       Капо сжал её подбородок, заставляя смотреть только на него. В его глазах читалась холодная угроза, а на губах играла мерзкая улыбка.             — Ещё раз спрашиваю: ты меня поняла?       На мгновение она замерла, пытаясь совладать с дрожью в теле.             — Оберштурмбаннфюрер накажет тебя. — наконец выдавила она.       Игорь скривил злобную улыбку.             — Накажет? За что? Ты для него всего лишь временное развлечение. А ведёшь себя так, будто бы что-то значишь.       Ева резким движением вырвалась, схватила нож и выставила его перед собой. Лезвие блеснуло в свете ламп.             — Ещё раз коснешься меня — убью!       Голос узницы дрожал, но в нём звучала железная решимость. Игорь отступил на шаг, оценивающе глядя на неё. В глазах украинца вспыхнула злость, смешанная с досадой.             — Значу! — твёрдо произнесла она. — Если захочу, комендант тебя в порошок сотрёт.             — Под него легла, и сразу смелая стала? — прошипел он.             — А ты злишься, что не под тебя? — бросила она ему в лицо с холодной насмешкой.             — Шалава!       В этот момент дверь кухни распахнулась — вошли солдаты. Игорь мгновенно отпрянул, лицо его исказилось от досады.             — 1305! — громко окликнул один из немцев.       Сердце бешено забилось от упоминания её номера. Ева оставила нож на столе и направилась к ним. Заключённая старалась сохранить хладнокровие.             — Я что-то не так сделала?             — Пойдёшь с нами. Тебя хочет видеть Оберштурмфюрер.       «Людвиг не зря опасался…» — пронеслось в голове у девушки. Она тяжело вздохнула, чувствуя, как напряжение последних минут сковывает мышцы.       Солдаты втолкнули девушку в кабинет Оберштурмфюрера. Ева невольно замерла на пороге, ощутив спёртый воздух — смесь пота, табака и чего-то затхлого.       За массивным дубовым столом сидел полный мужчина лет сорока пяти, а может, и старше. Он поднял на неё тяжёлый, оценивающий взгляд — от него невольно хотелось отвести глаза.       Его внешность вызывала отвращение: светлые волосы, будто смазанные жиром, казались давно не мытыми; кожа на лице лоснилась от пота, подчёркивая глубокие складки у рта. Дыхание было хриплым, прерывистым, а запах — густой, въедливый, словно пропитывал всё вокруг. Сухарёва сделала шаг вперёд, стараясь не выдавать отвращение. Её пальцы невольно сжались, ногти впились в ладони — только так она себя держала в руках.             — Как тебя зовут? — голос его оказался таким же отвратительным, как и он сам.             — Ева.       Он слегка кивнул, скользнув взглядом по её фигуре — медленно, оценивающе.             — Говорят, ты хорошо знаешь немецкий. Докажи. Мне нужно понять, стоит ли продолжать с тобой диалог.             — Герр Оберштурмфюрер, Вас не обманули, — она говорила чётко, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Я свободно владею языком. И поверьте, я не стану тратить ваше время впустую.       Тишбейн приподнял бровь, явно заинтригованный её смелостью.             — Превосходно! Почти без акцента. — он прищурился, изучая её лицо. — Немка?             — Русская.       На его губах появилась тонкая, неприятная улыбка.             — Любопытно… Очень любопытно.       Он выдвинул ящик стола и бросил несколько папок перед ней на стол. Бумаги рассыпались веером, будто карты в руках шулера.             — Перехваченные письма, доносы, признания. И тому подобная чушь. Переведи мне это всё.       Немец указал на стул — не пригласил сесть, а приказал. Выбора у узницы не было. Ева опустилась на жёсткое сиденье, чувствуя какую-то тревожность внутри себя. Русская взяла первый лист. Перевод пошёл легко — слишком легко. Слова ложились сами собой, складывались в чёткие фразы: донесения о передвижениях отрядов, перехваченные письма партизан, листовки, показания… Всё смешивалось в одну бесконечную ленту военных событий. Девушка старалась не вдумываться — она и так чувствовала себя предательницей, будто сама передавала эти сведения врагу.       Позади у окна стоял Оберштурмфюрер. Он курил, время от времени бросая взгляды то на Сухарёву, то в окно. Тишину нарушал лишь скрип перьевой ручки по бумаге и тяжёлое дыхание мужчины.             — Быстро, — пробормотал немец, затушив сигарету в пепельнице.       Ева не ответила. Она ощущала его взгляд на своём затылке — будто он пытался проникнуть в её мысли, выудить оттуда что-то важное.             — Ты смирилась со своей судьбой, Сухарёва? — ядовито проговорил он, скривив губы в улыбке, — Прекрасно. Смирение — это путь к спасению.       Узница продолжала писать, не подавая вида, что ей противно. Девушка дочитывала очередной лист и вдруг замедлилась. Брови сдвинулись, взгляд стал острым, настороженным. Она взяла следующий лист, затем другой, после чего положила бумаги на стол.             — Здесь есть неточности.             — Какие? — спокойно спросил он.             — Формулировки странные, координаты неточные. — Ева взяла один из листов, провела пальцем по строкам. — Здесь указан отряд, о котором я никогда не слышала. Слишком много несостыковок.       Тишбейн сложил руки на груди и внимательно посмотрел на неё. Глаза его блеснули.             — Продолжай.       Сухарёва пролистала ещё несколько страниц. Пальцы узницы слегка дрожали — тревожность не пропадала.             — Здесь что-то не так…       Оберштурмфюрер усмехнулся. Он затушил сигарету и медленно приблизился к ней, нависая над столом.             — Довольно грамотно всё построено. Даже не придерёшься.       Ева подняла на него взгляд, пытаясь прочесть что-то в его глазах.             — Эти документы — часть головоломки, — тихо произнёс Тишбейн. — Но ты… Ты подтверждение всему. Ты — ключ.       Мужчина подошёл к ней ещё ближе, демонстрируя превосходство.             — Знаешь, в чём твоя ценность, Ева Сухарёва? В том, что ты — слабость Рихтера. Он играет в свои игры, строит из себя человека чести. Прячет, жалеет тебя. А я — нет. Я действую здесь и сейчас. Потому что только сильный заслуживает остаться на этом посту.             — Зачем Вы мне это всё говорите? — голос узницы дрогнул, но она заставила себя смотреть ему в глаза.       Он подошёл к своему столу, достал из ящика конверт и бросил перед ней. Бумага упала с тихим шелестом, будто знаменуя начало чего-то неизбежного.             — Сказать тебе, что это такое? — в голосе его звучала неприкрытая радость. — Это важные бумаги, доказывающие предательство Рихтера: укрывание врага Рейха, скрытие важных данных, подделка документов, а также прямое сотрудничество с врагом!             — Какое сотрудничество? Какое предательство? — девушка почувствовала, как внутри всё похолодело. — Людвиг не мог пойти на такое. Вам не поверят!             — А ты разве не враг, Ева Сухарёва? — ехидно улыбнулся Макс. — Ты — партизанка, пойманная комендантом. Но он ни разу тебя не допрашивал, не пытал. Вместо этого он селит тебя к себе в дом, делает личной прислугой. Тебя — нашего врага! — он чуть склонил голову в сторону. — Это вызывает вопросы. Очень серьёзные вопросы.       Сухарёва нервно сглотнула, её взгляд бегал по его физиономии, пытаясь найти хоть намёк на сомнение. Мужчина сложил руки за спиной и стал ходить вокруг неё.             — Скажи, откуда шайке недоумков из леса знать о передвижении военных конвоев, о прибытии поездов, о секретных встречах главнокомандующих лиц? Здесь вывод только один: эту информацию они получают от шпионов.             — Вы хотите сказать, что я передаю информацию? — она едва сдерживала дрожь в голосе. — Но это же абсурд!             — О, какая же ты догадливая, — Тишбейн сделал к ней шаг. — Рихтер получает всю эту информацию сверху. Ты же передаёшь её в штаб красных. Очень изящная схема, не находишь?       Узница нервно усмехнулась, но смех получился с нотками горечи.             — Но это же полный бред! Вы сами придумали это!       Тишбейн повернулся к ней и прищурился.             — Слишком много совпадений. Бумаги подтвердят. А если понадобится больше фактов — есть ты!       Макс кивнул головой в сторону листов. Ева не успела перевести взгляд на них, как комендант забрал их со стола.             — Вы… Вы меня использовали, чтобы подставить Людвига! — голос русской задрожал от возмущения. — Вы подделали эти документы!       Тишбейн лишь ухмыльнулся.             — Я использую ситуацию. — поправил он. — А ты просто оказалась удобной. И поверь, если ты попытаешь рассказать кому-то правду, тебя сочтут соучастницей.             — Эти все бумаги — ложь! Чем они помогут Вам?             — Это правдивая версия, — спокойно произнёс он. — А версия, знаешь ли, может стать правдой. Особенно если есть неопровержимый факт.       Ева ощутила, как внутри всё сжимается. Страх. Паника. Голова шла кругом.             — Ничего не понимаю…       Макс выпрямился и посмотрел на узницу с превосходством.             — Не понимаешь? — он говорил спокойно. — Скоро это всё будет лежать в кабинете у Гиммлера. Он, покровитель нашего коменданта, и вся Германия узнает, кто на самом деле Людвиг фон Рихтер. И ты, милая Ева, приложила руку к вашей гибели!       Девушка резко поднялась. На её глазах выступили слёзы — не от слабости, а от ярости и отчаяния.             — Это какое-то безумие!             — В нашем мире выживают сильнейшие. — мужчина сделал шаг к ней. — Довольно интересно будет посмотреть на лицо Рихтера, когда он узнает, кто его подставил.       Тишбейн чуть улыбнулся, а после подошёл к двери и открыл её.             — Уведите!

***

      С отъезда Оберштурмбаннфюрера прошло несколько дней. Временный комендант, опьяневший от ощущения полной власти, превратил лагерь в свой личный театр ужасов. По вечерам, пока львовские музыканты, дрожа от страха, играли для него вальс, Тишбейн проводил допросы новоприбывших партизан. Каждый день из пыточной выносили по нескольку тел — а наутро их демонстративно вешали перед бараками, словно мрачные украшения к его концертам.       Ева наблюдала за этой жестокой рутиной издали, сжимая кулаки до боли в пальцах. В груди клокотала ярость — холодна, жгучая, почти осязаемая. Узница хотела не просто выжить, но и жестоко наказать Тишбейна. План в её голове уже зрел — хитрый, опасный, но единственный шанс спасти и себя, и Людвига. Оставалось лишь дождаться подходящего момента.       На дворе давно стемнело, но только ближе к ночи измученных заключённых наконец отпустили в бараки. Сегодня их гнали строить отдельные бараки для детей — изнурительная работа, высасывающая последние силы. От голода кружилась голова, а каждая поднятая балка казалась неподъёмной. Сухарёва остановилась возле служебного здания, наблюдала за узниками. Её взгляд зацепился за знакомую фигуру — и сердце сжалось от боли. Это был Фёдор Волков. Когда-то крупный, статный «богатырь», теперь он превратился в тень самого себя: худощавый, еле передвигающий ноги старик. Немцы, узнав, что он один из командиров партизанского отряда, сломали его пытками, пытаясь выбить информацию. На спине у него, как клеймо, темнела вырезанная звезда — «автограф» садиста Кёллера.       Внезапно раздался грохот — обвалились доски. Ева бросилась на помощь. Под грудой дерева лежала истощённая девушка, почти подросток. Её лицо исказилось от боли, но она из последних сил пыталась подняться. К счастью, надсмотрщики либо не заметили происшествия, либо предпочли проигнорировать его — их внимание было приковано к чему-то другому. Ева, собрав остатки сил, помогла девушке встать.             — Спасибо, — прошептала еврейка, её голос дрожал, но в тёмных глазах светилась искренняя благодарность.       Они медленно двинулись вслед за остальными узниками. Вечерний воздух был пропитан промозглой сыростью и усталостью — казалось, сама атмосфера лагеря давила на плечи, лишая последних сил. Где-то вдалеке лениво переговаривались надсмотрщики, время от времени раздавался отрывистый лай собак.             — Эй, вы обе!       Голос прозвучал лениво, почти устало, но в нём отчётливо сквозила угроза. Девушки замерли на месте. Карл стоял чуть поодаль, наблюдая за ними с тем самым выражением лица, от которого по спине пробегал холод. Рядом с ним находился Бруно — пёс Людвига. Заметив Еву, он радостно завилял хвостом и коротко гавкнул, дёрнув поводок. Кёллер раздражённо одёрнул животное.             — Подойдите сюда!       Узницы медленно приблизились. Еврейка вжалась в бок Евы, дрожа всем телом то ли от страха, то ли от холода, а Сухарёва старалась скрыть страх, взглянула на Бруно и слегка улыбнулась ему — пёс тут же завилял хвостом ещё сильнее. Кёллер окинул взглядом спутницу Евы.             — Живая… Значит, пригодится, — бросил он, затем повернулся к ближайшему солдату и кивнул. — Увести.       Рядовой грубо схватил девушку под руку и потащил прочь. Та лишь на мгновение обернулась, встретившись взглядом с Евой. В её тёмных глазах читалось всё: страх, растерянность, отчаяние — и безмолвная мольба о помощи.       Ева стояла неподвижно, стараясь не пересекаться взглядом с Карлом. Бруно продолжал скулить и гавкать, пытаясь вырваться к ней, но Кёллер лишь ещё сильнее дёрнул поводок, раздражённо бормоча что-то себе под нос.       Затем он резко перевёл взгляд на своих подчинённых и указал на Феликса, который тут же приблизился, вытянувшись по стойке «смирно». Ева почувствовала, как внутри всё похолодело — она сразу поняла: ничего хорошего не будет.             — Вишневский, — произнёс Карл, растягивая слова.       Поляк выпрямился, стараясь выглядеть уверенно.             — Да!       Карл кивнул в сторону девушки.             — Забери её отсюда. И разберись с ней по-хорошему.       В его голосе прозвучал такой скрытый смысл, что воздух вокруг будто сгустился, стал тяжелее. Феликс на секунду замер, взгляд метнулся к Еве, затем снова к Кёллеру. Он сглотнул, но коротко кивнул:             — Я Вас понял.       Кёллер ещё раз скользнул взглядом по Еве — долгим, хищным. Затем он отвернулся и направился прочь, таща за собой упирающегося Бруно. Пёс продолжал сопротивляться, отчаянно оглядываясь на Еву, пока его фигура не скрылась.       Феликс подошёл к Еве и осторожно опустил руки на её плечи.             — Не бойся, всё хорошо.       Заключённая резко вывернулась из его рук. Лицо её исказилось от отвращения к нему.             — Не прикасайся ко мне!             — Да тише ты! — он попытался взять её за руку, но та отшатнулась.             — Убирайся прочь! — прозвучал знакомый голос.       Она шагнула в сторону, но он перехватил её, резко зажав ладонью рот. Прижав к себе, почти волоком потащил её в сторону пустующего здания — это была душевая. Захлопнув дверь, он вжал девушку в холодную кафельную стену, не давая двинуться. Рука его медленно сползла с её рта к шее, и сжала её. Заключённая вцепилась в его запястье, пытаясь оттолкнуть от себя.             — Что ты делаешь? — выдохнула она.             — Ты стала другой, — прошептал мужчина, жадно всматриваясь в её лицо. — Такой холодной, чужой…       Поляк схватил её руку, перевернул ладонью вверх. Он посмотрел на её пальцы, где когда-то было помолвочное кольцо. Губы его дрогнули.             — Его нет. Но это ничего не меняет, — он поднял на неё сломленный взгляд, полный отчаяния и одержимости. — Ты все равно моя.             — Забудь. — тихо, но твёрдо сказала девушка. — Всё кончено.             — Нет, — его улыбка вышла нервной, дёрганой, почти безумной. — Ты просто… запуталась.             — Ты предал меня, — голос узницы сорвался. — Привёл врагов в мой дом. К моей семье.             — У меня не было выбора!             — Был. — она дёрнулась, пытаясь вырваться. — Отпусти меня!       Феликс схватил её лицо обеими руками.             — Скажи, ты больше не любишь меня? Да? Не любишь?! Скажи!             — Феликс… — в глазах девушки отразилась боль, — Нет. Больше не люблю.       Вишневский на мгновение замер, словно слова перестали доходить до его сознания. Он ослабил пальцы и отпустил девушку. Ева воспользовалась моментом. Она сделала осторожный шаг в сторону — почти незаметно, чтобы не спугнуть его. Но не успела: Феликс сорвался. Он резко рванул к ней, схватил за одежду и с силой потянул на себя. Ткань затрещала. Мужчина толкнул её к стене, пытаясь повалить на пол.             — Феликс, не надо! — выдохнула девушка, упираясь руками ему в грудь.       Сухарёва изворачивалась, отбивалась, пыталась вырваться, но он прижимал её всё сильнее и грубее, теряя остатки контроля.             — Не делай этого!       Поляк будто не слышал. Его движения стали резкими, хаотичными. Он дёргал её за одежду, не давал подняться. Ева закричала от отчаяния, но вокруг было пусто. Феликс раздражённо выругался, сжал плечи и с силой ударил головой о стену. Перед глазами русской вспыхнула яркая вспышка. Мир на мгновение исчез. Она потеряла равновесие и скатилась на пол. Он навис над ней, спешно расстёгивая ремень.             — Лучше умолкни… — процедил поляк. — Дала бы раньше — сейчас бы не ныла!       Ева с трудом пришла в себя. Всё плыло перед глазами, звуки глохли, будто она находилась под водой. Но животный страх вернул её в реальность. Сухарёва начала отталкивать его, цепляться за руки, сбивая движения.             — Феликс, пожалуйста…       Он снова попытался закрыть ей рот. Ева на секунду замерла, а после посмотрела на него иначе — мягко, почти нежно.             — Любимый… — тихо прошептала девушка. — Не здесь…       Вишневский остановился, словно эти слова выдернули его из безумия. Он уставился на неё, растерянно вглядываясь в глаза. Узница натянула улыбку, но губы дрожали, а в глазах сохранялся страх. Феликс это заметил — и в тот же миг что-то в нём сломалось окончательно.             — Какая же ты сука! — прошипел он. — Кого ты пытаешься обмануть?       Поляк со всего размаху ударил её по лицу. Затем ещё и ещё раз. Ева попыталась защититься, закрывая лицо руками, но удары сыпались беспорядочно. Феликс схватил её за волосы и с яростью ударил головой о кафель. Глухие удары отдавались в пустом помещении. Затем наступила тишина. Капо замер, осознавая, что натворил. Он отпустил её и отступил на шаг, смотря на неподвижное тело узницы. Ева не двигалась — это испугало его.             — Чёрт! — выдохнул он. — Что я…       Он провёл руками по лицу, затем посмотрел на свои ладони — на них была кровь. Его дыхание сбилось, и паника резко накрыла его. Капо метнулся к крану, включил воду и начал лихорадочно смывать кровь — с рук, с лица, с одежды. Попутно Феликс что-то бормотал себе под нос, не замечая ничего вокруг.       Ева едва слышно застонала от боли. Девушка с трудом приподнялась на локтях. Мир перед глазами качался, стены плыли, к горлу подкрадывалась тошнота, а в ушах стоял гул. Каждое движение отзывалось сильной болью. У русской появился шанс сбежать. Она поползла к двери, цепляясь за пол и стены. Подняться сразу не получилось — ноги не слушались. Но собрав последние силы, она поднялась и торопливо покинула помещение.       Холодный воздух ударил в лицо, и Ева слегка пришла в себя. Узница шла по заснеженной тропе, словно в тумане. Она сжимала голову, еле волокла заплетающиеся ноги. Где-то позади раздался голос Феликса — он приближался. Сухарёва пыталась ускориться, но снег слепил глаза, мешая спасению. Почувствовав удар в спину, она упала в снег. Поляк схватил её за ворот и грубо потащил её к ограждению с проволокой под напряжением. В его голове прозвучал приказ, который он должен был выполнить.             — Пусти… — выдохнула девушка, хватаясь за его руки.             — Заткнись! — зашипел капо, сжимая ей горло.       Сухарёва захрипела, а тот лишь усиливал давление.             — Стоять!       Выстрел разрезал воздух, заставив Феликса замереть на месте. Он выпустил девушку, которая безвольно рухнула обратно в снег. Вишневский медленно обернулся и заметил приближающегося к ним немца — это был Гюнтер. Его фигура в тёмном пальто чётко выделялась на фоне заснеженного двора, а в руке поблескивал пистолет. Поляк стоял и тяжело дышал. Его грудь вздымалась, словно он пробежал несколько километров. В голове метались хаотичные мысли: убить немца и сбежать, сдаться, бежать… Инстинкт самосохранения взял верх. Не дожидаясь реакции Гюнтера, Вишневский ринулся прочь, петляя между бараками, растворяясь в ночной тьме.       Врач не успел среагировать — только проводил его взглядом, затем, услышав протяжный стон, быстро подошёл к девушке.             — Ева? — его голос прозвучал неожиданно мягко.       Она не ответила — лишь непонятно мычала, хватаясь за голову. Вельтманн осторожно поправил на ней разорванную одежду, стараясь не причинить лишней боли, и бережно поднял на руки.             — Ты слышишь меня?             — Боль… Больно… — прошептала она, её губы едва шевелились.       Гюнтер стиснул зубы от злости, а взгляд на мгновение стал жёстким.             — Урод, — процедил он сквозь зубы, глядя туда, где исчез Феликс.       Мужчина ускорил шаг, направляясь в госпиталь. Снег скрипел под сапогами, холодный ветер хлестал по лицу, но шёл уверенно, прижимая Еву к себе.             — Я доложу об этом Оберштурмбаннфюреру, — твёрдо произнес он. — Он накажет этого урода!       Узница резко оживилась, насколько позволяло её состояние, и схватила его за пальто.             — Нет… — её голос был слабым, но в нём прозвучала отчаянная решимость.       Такая неожиданная реакция остановила его. Гюнтер недоумённо взглянул на неё, слегка наклонив голову.             — Почему?             — Не надо… — выдохнула она. — Пожалуйста…       Девушка закрыла глаза, её дыхание стало прерывистым. Вельтманн молча смотрел на неё несколько долгих секунд. Он видел её израненное лицо, дрожащие пальцы, но также заметил и эту внутреннюю стойкость.             — Пожалуйста, вылечите меня… — русская с трудом сглотнула. — Он… он не должен видеть меня такой…             — Ева! — тихо прошептал врач. — Ты понимаешь, что он мог тебя убить?             — Понимаю. Но если вы доложите… — каждое слово давалось ей с трудом, но она продолжала говорить. — Он умрёт… Я не хочу.       Врач нахмурился, обдумывая её слова. Он искренне не мог понять, почему она защищает обидчика.             — Хорошо, — наконец произнёс он. — Я сделаю то, о чём ты меня просишь.             — Спасибо, — прошептала она.       Мужчина крепче прижал её к себе и ускорил шаг. В его синих глазах мелькнула злость — он хотел разобраться с обидчиком. Он вновь почувствовал внутри ответственность за неё, хотел защитить. Как когда-то защищал свою младшую сестрёнку. Снег продолжал падать, заметая следы этой ночи, полной боли и отчаяния. Но где-то внутри девушки, несмотря на боль, теплилась надежда на спасение.