ты, ребёнок

Чонгук бы хотел Тэхёна обнимать, так крепко прижимать к себе, чтобы понимать, что всё это не сон, что он и правда тут, рядом с ним. Чонгук бы хотел Тэхёна не любить, потому что Тэхён вечно машет на него рукой, никогда ему не улыбается так, как хочет Чон (только ему одному) и бьёт ногами по рёбрам этим своим «ты ещё ребёнок». Чонгук бы хотел изменить мир, но он тащит тэхёновые брендовые шмотки из шкафа и сбегает. Потому что терпеть уже не в силах. Ему глаза застилает пелена слёз. Вот только непонятно: от обиды или чего ещё. Чон скрипит зубами, шмыгает носом и бежит так быстро, как вообще может. Он стирает подошву своих драных (и не подходящих к тэхёновым вещам) кроссовок, скрипит ими по мокрому от недавнего дождя асфальту, когда сворачивает резко. Чонгук не хочет дышать, ведь с каждым вдохом запах Тэхёна будто въедается в него. Как и то самое «ты ещё ребёнок». Обидно, до слёз обидно. Чонгуку хочется кричать о собственной беспомощности в темноту ночи, вот только город слишком освещённый, слишком шумный и просто слишком для него. Дыхание в норму приходит понемногу после бега, когда Чон обессиленно скатывается по изрисованной стене какого-то гаража. Его накрывает с головой, его мутит, но он думает, что лучше уж так, чем быть с ним рядом. Вот только головой он всё ещё не понимает, зачем стащил чужие вещи. Тэхёнов запах бьёт в нос, когда Чонгук поджимает к себе колени и лицом утыкается в сгиб локтя. Тэхёнов образ бьёт тоже. Он даже мысленно соглашается, что и правда ребёнок. Вот только детям тоже нужна любовь. Где-то на подсознательном уровне хочется даже вернуться, вот только он всё равно приходит к выводу, что Тэхён со своими крутыми бутиками его не ждёт. Он всегда был лишним. Был и будет, потому что всё ещё ребёнок, а ответственность за детей нести не хочет никто. И в печёнках сидит уже это чёртово «Ким Тэхён» на запястье. Хочется стереть, расцарапать, сделать что угодно, лишь бы не видеть этого. Чонгук думает, что у хёна те же мысли: никакие они друг другу не предназначенные. У предназначенных ведь не так, как у них. У предназначенных любовь с первого взгляда и до гроба; у предназначенных влечение друг другу. У них же через жопу: любовь с первого взгляда и, наверное, до гроба только у Чонгука. Влечение только у Чонгука. А так ведь не бывает. Чонгук наслаждался жизнью, любил её всей душой, пока не увидел надпись на запястье в три тридцать четыре утра двадцать второго июня год назад. Чонгук возненавидел жизнь, решив, что та жестко над ним подшутила: Ким Тэхён в ту самую минуту смотрел на него через экран телевизора. Шум в ушах и бешено бьющееся в груди сердце. Дрожащие руки и полное незнание, что делать. Тэхён — богатый владелец крупной сети бутиков; Чонгук — никто. Просто никто. Но спустя время Чонгук живёт в его пентхаусе, ест его дорогую еду и носит его дорогие вещи. Тем не менее, от этой метки, от этой жизни ему противно. Эта жизнь не его. Он не достоин. Не он должен страдать по тому, кто считает его просто ребёнком. Несерьёзным, ни на что неспособным. Это задевает. До глубины души. Чонгуку больно настолько, что он сбивает по ночам костяшки о стены, а по утрам терпит нотации и антисептик. Было бы на что жаловаться, но- Если его предназначенный не может его любить, значит, никто другой тоже не сможет. Ему просто хочется хоть каплю счастья. И он просто не понимает, что его любят. По-своему, но любят. Читают нотации, но всё равно обрабатывают запёкшуюся кровь на руках; называют ребёнком, но всё равно дорожат так сильно. И ужасно боятся потерять. Чонгук смотрит на мир под определённым углом, с определённой стороны, ограничиваясь лишь тем, что видит перед собой; он не оборачивается, не принимает, не хочет принять, что есть другая сторона, другая точка зрения. Не принимает также и то, что Тэхён с той, другой, стороны. Тэхён смотрит на его затылок и горько усмехается: Чонгук ведь и правда всё ещё ребёнок. Всё ещё глупый маленький мальчик, который не видит дальше своего носа. Но которого до безумия хочется любить. Машина подъезжает бесшумно, и Чон слышит тихое-тихое «садись» рядом. Он вздрагивает всем телом, чувствует свет фар даже с зажмуренными глазами и не может поверить своим ушам. Ким. Тэхён. Чёртов Ким Тэхён приехал за ним. Ночью. Один. (Чонгуку кажется, что чужое имя на запястье жжётся. Глаза, кажется, жжёт тоже). «Садись» повторяется более громко, что даже какое-то раздражение в голосе проскальзывает. (Ещё Чонгуку кажется, что Тэхён волнуется, но ему кажется (конечно же, предназначенные не чувствуют эмоций друг друга, что за бред)). Он садится в машину медленно, чем бесит, скорее всего, но Чонгук просто не хочет возвращаться. Тэхёново «я последую за тобой куда угодно, ты же знаешь» пропадает в шуме машин на перекрёстке. И даже если бы и нет, то Чонгук не знает. Тэхён не говорит ничего про украденные вещи, про побег этот дурацкий. Он говорит «ты, ребёнок» — Чонгук отмахивается и просит остановить машину. Тэхён жмёт на тормоза и повторяет фразу ещё раз. Только в этот раз добавляет: — Я люблю тебя. И у Чонгука вселенные перед глазами взрываются.