Костры в сердцах

Его рука подобна цветку. Все вокруг намереваются его сорвать. Глаза — блестящие сапфиры. Все вокруг пытаются их украсть. Волосы на ощупь даже мягче, чем шёлк. Все вокруг стремятся его разорвать. Но каким бы идеальным ни было его красивое лицо, какими бы сверкающими камнями не казались его глаза, его руки, к сожалению, никогда не станут розами. И всего лишь оттого, что эти нежные пальцы ни разу не ощущали любящего тепла, лишь чужие шипы или лезвия. Они созданы для того, чтобы срывать. У него аккуратные острые ногти. Под ними раны от раскалённых гвоздей. Его руки изрезаны шрамами прошлого. В цветы однажды вонзились любящие клыки. Его молочно-белая кожа скрыта за непроницаемой тканью перчаток. И даже под ними чувствуется его уродство. Ванитас понимает, что все вокруг ведутся исключительно на его миловидное лицо. Глаза ярче звёзд, а люди и вампиры ошибочно полагают, что из-за этого они слепы. Что застилало ему взор — не понять: то ли (не)любовь к спасительнице, то ли страшная боль от призраков прошлого, то ли ещё чёрт знает что. Все вокруг вешают на него ярлыки, и он немеет от этих тяжёлых цепей. «Проклятый Наследник!» — кричат они, не зная, что он этого не хотел. «Человек слаб, осознай!» — шепчут любящие губы, и Ванитас готов взвыть от несправедливости. Будь он ребёнком, мальчишкой, подростком — плевать. Он истерзан, изранен, избит, но всё равно продолжает цепляться за жизнь. Рана у виска чудовищно болит, но он молчит об этом. О какой слабости говорит Архивист, если Ванитас смог выдержать всё это? Его отчаяние обернулось кинжалом, которым он вырезал себе чувства. Он делал это в темноте — всё внутри сжимается от одного лишь вида крови — благо, тёмные углы лаборатории подарили ему эту возможность. Не видя ничего, он вспорол лезвием грудь, стараясь зацепить сердце. Пересчитывал рёбра, кажется, покрытые вмятинами от прошлых избиений, перерезал свои вены и артерии. И делал всё, лишь бы у него больше не осталось уязвимых мест. Вскоре лезвие притупилось, кровь перестала литься рекой. Ванитас стал сдержанным, холодным. Он виртуозно играл на чужих чувствах, поскольку своих не имел. Ошмётки сердца, пусть и испытывали тёплые чувства, не могли подарить ему вдохновение и смелость. Отсюда его незаметное равнодушие к Жанне, пусть он и клянётся, что любит её. Игра на публику, вот и всё. Он добровольно сломал своё сознание и перестроил его — возвёл кованную железную клетку, усыпанную лепестками синих роз, и спрятал в ней все свои переживания и тревоги. Да, по началу было больно. Было очень больно слушать лязг в голове, когда эмоции рвались наружу, но что же с этим сделать? У него никого не осталось. Нет у него человека, которому он хотел бы докучать своими тёмными проблемами, нет у него жилетки для слёз, нет у него подушки, которую он может обнимать по ночам. Ему всего восемнадцать, а он уже знает, что такое биться в агонии. Физическая — узнал ещё очень давно, и эти чёрные воспоминания отдаются неприятным зудом в шрамах. Ментальная — до сих пор он чувствует её по ночам. То, что от него осталось, невозможно спасти или хотя бы назвать человеком. Он слишком взрослый для юноши и слишком хрупкий для мужчины. Слишком живучий (какое же мерзкое слово) для человека и слишком неправильный для вампира. Если эксперимент — он неудача, если дампир — в его груди билось человеческое сердце. Он никто. И имени у него тоже нет. Именно поэтому, привыкнув к Ною, несчастное существо чувствует на окровавленном лице жар от безразличия. Внутри него всё сокрушается и плачет — так, тонкие колокольчики звенят на грани сознания — и за сущность в теле схлестнулись два зверя. Призрак прошлого, которого невозможно ранить, который рычал, что Ной ничем не лучше остальных, эта тварь вцепилась когтями в глотку того, кто некогда вырезал Ванитасу сердце. В клетке рёбер ещё теплилась жизнь, ещё мерцали эмоции, словно угольки на пепелище, и, раздув их, можно вернуть мальчишке ненужную жизнь. Он запутался. Он беззвучно кричит. Он ничего не видит. Возможно, и вправду слеп? Ной — вот кто был тем зверем, сражающимся за право любить и быть любимым. Он полюбил Ванитаса — и что, сейчас с ним произошло что-то ужасное?! Он жив, он дышит полной грудью, он смеётся. На нём нет шрамов, но он хочет, чтобы Ванитас отдал ему свои. Вот так вот просто. Без скандалов. Он ласково улыбается, раздувая из искр костры. Ной безупречно красив, а хочет стать уродливым и искалеченным. Ванитас показательно пылок, а Ной спокоен и мил, и он заражает Ванитаса. Он впрыснул в него свой яд, ни разу не вонзив в его плечо свои клыки. Всё это похоже на танец. На хаотичный, размытый слезами и смехом танец, кружащийся на пепле сгоревших душ. Ванитас плачет навзрыд, а Ной смеётся, словно родитель детской обиде. Архивист обнимает его, но не перестаёт кружиться. Обнимает так крепко, что осколки рёбер ворошат костёр в разорванном сердце, и белыми перьями взмывают из-под ног горсти пепла. Мальчишка так боится, что слёзы не дают ему кричать об опасности — Ной обнимает его, но где же уверенность, что он не поскользнётся и не упадёт?! Ванитас цепляется в его плечи и плачет ему в шею, шепча, что нельзя этого делать. А Ной нежно упирается подбородком в чёрную макушку, словно показывая, что ничего страшного от этого не произойдёт. Что Ванитасу нет нужды ковать резные прутья и точить холодные лезвия. Больше они не нужны. Что Ной отныне с ним, и нет смысла дурачиться. Тьму теперь разгонит серебристый огонёк. Что они вместе. Ною не жалко — его сердца хватит им на двоих, и чувств тоже, и силы. На хрупком теле Ванитаса слишком много шрамов и ран — и Архивист с удовольствием разделит и их. Он наконец-то прекращает танцевать, и ногами Ванитас чувствует землю. У него кружится голова, и рана в виске начинает болеть. И глаза-сапфиры мутны, и кожа-шёлк неестественно бледна, и руки-цветы сломаны от объятий, и вообще, разожжённое пламя может обжечь! Ной смотрит с любовью. Его сильные руки очень аккуратно, боясь навредить, убирают с испуганного лица Ванитаса тёмные, липкие от крови пряди. Архивист так внимательно смотрит в его распахнутые глаза, что юноша практически чувствует всю боль, сжимающую, словно змея, их единое сердце. Это так странно, так страшно… Ной мягко, осторожно целует его израненные ветрами и льдом губы. Он вдыхает в него лёгкий аромат фиалок, и они вместе делят спасительный кислород. Ванитас продолжает плакать, и, отдаваясь Архивисту, сжимает на спине его чёрную рубашку. Наконец, они вместе загораются ярчайшим костром и горят, горят, горят…