Дороги, которые мы выбираем

      Лера тихо спускалась вниз. Глаза опущены. Под ними темноватые складки усталости. Уголки пухлых губ — вниз. Губы сжаты. Взгляд внутрь себя. Как всегда, когда больно. Когда в душе непонимание. На плече сумка. Женская сумочка. Рука сжимает ремешок бессознательно сильно.       Второй раз в жизни рухнул мир. Второй раз в ее жизни этот дом молчаливо принял её в свой мир. Два заполненных пустотой и безмолвием дня, что она провела в комнате брата, прокручивая в голове события общего с Сашей счастливого прошлого и задавая себе вопрос «что теперь», помогли выдержать.       Она не будет ни о чём с ним говорить. Она не хочет никаких объяснений. Времени, чтобы позвонить было у него предостаточно, значит, всё правильно. И права была одинокая брошенная женщина по имени Евгения Гордеева там, на автовокзале, говоря ей: «Только ты, девочка, не радуйся…». Но она будет жить дальше. Без него.       Последний курс ординатуры. И далее — перспективы минимум хирурга во второй городской. И небольшой шанс на должность второго нейрохирурга в открывающемся — наконец-то! — нейрохирургическом отделении военного госпиталя. У Аллы и Олега Викторовича там знакомые. Не зря же им тогда помоги с ультразвуковым аспиратором для операции Дениса… И даже то, что муж, хирург от Бога, когда-то спас брата… двух… двух братьев… ничего не меняет сейчас для него. Для неё и него. «Их» больше нет.       То окрыляющее уверенное чувство покоя и доверия, радости взаимной любви осталось там. За порогом утра четверга, когда она вошла в свой собственный дом, чтобы увидеть мужа с другой.       В конце концов, спасать людей — его долг… Как был этот долг — её долгом, когда она ассистировала на операции женщины, разрушившей её детство… Тогда впервые Гордеев искренне и уверенно сказал ей: «ты — врач». Но хватит о нём. Хватит.       Вчера приехал сводный брат. Она даже не удивилась. Четыре года не виделись, а ей всё равно. Хотя, что ей сейчас было НЕ всё равно? Даже не вспомнилось, что когда-то он её спас и признался в любви, что она причинила боль. Как не вспомнились его вечные выходки и гадости.       Есть такой парень Глеб. Который так не вовремя появился опять в её жизни.       Её боль — только её дело. Её разочарование — только её проблема.       С Сашей она разучилась быть сильной. С ним она была ребёнком и Женщиной. Но он своим… предательством заставил её снова вернуться в оболочку молчаливого холодного льда, который всегда защищал её от чужих любопытных носов. Гадко только, что вся больница будет шушукать и перетолковывать её личную жизнь. Но так это областная. Про практику со Светилом медицины она забудет — только и всего.       «Только и всего».       Пальцы непроизвольно сжали лямку. А в той, где она набирается практического опыта, всё будет спокойно.       Спокойно…       Как было спокойно здесь без Глеба! Денис… Что делал он всё это время, пока она с ногами мертвой статуей сидела на диване в его комнате? Не важно. Главное — не лез, не бередил раны, не трогал. Слёз все равно не было. Не было потребности в чьем-то плече. Хотелось быть одной. Но было просто… легче… от сознания, что рядом с ней родной человек, лучик того, дважды утраченного счастья, — где были мамины руки и завтраки по утрам, где были руки Саши и его смеющиеся глаза над маской. А Глеб. С ним приходилось играть. Нет, она искренне была благодарна книге. Хотя книга опять немое напоминание о муже-нейрохирурге. Она даже читала её этой ночью, пытаясь уйти в учебу от себя. Только французские фразы ускользали, смысл терялся в пути где-то между глазом и листом.       И та улыбка Лобову вчера тоже была не игрой. Но слишком крепкий мороз спал в сердце, чтобы Лера могла быть способной на тепло. И только чувство вины перед сводным братом, самое сильное деструктивное человеческое чувство, смогло помочь ей смягчить форму отказа от разговора.       Он почти расшевелил её, Глеб. Пара минут притворства, что всё, как прежде, ДО замужества… что есть поздний ужин в кругу семьи, неожиданная теплота подарков… и не важно, что — когда вообще такое было — мирная трапеза с Глебом?.. Не важно. Как не важно, что были моменты, когда он вдруг оказывался рядом в минуты тоски и горечи, а она замечала обычно только колкости и верила только им…       В этот вечер на кухне она не вспомнила о том, действительно ли прошлое ДО брака было спокойным и уютным или нет. Она просто на несколько мгновений отрешилась от пустого непонятного и страшного настоящего… А потом — эта фамилия. И эти ненужные… ненавистные ей вопросы.       Глеб лежал на диване у входной двери и спал. Тело неестественно изогнуто на неудобном маленьком ложе из двух посадочных мест с подлокотниками. Голова запрокинута на один из подлокотников, правая рука под головой. Левая безвольно свисает. Под коленями второй подлокотник. На грудь наброшена болотного цвета ветровка, в которой Лобов-младший прибыл из Тулузы.       Лера коснулась ногой последней ступени и подняла глаза.       Она увидела сводного брата так же, как видела вставшее за час до неё солнце в занавешенном окне залы. И так же, как солнце, молодой человек на диване не нашёл в ней никакого отклика.       Каблучки цокнули по ламинату.       Глеб тут же открыл глаза:       — Лера? — и вскочил, потратив на размышление не более секунды.       Он несколько раз моргнул, хмуря брови, потёр правой рукой глаз у переносицы. Неловко вдохнул, надевая валяющиеся поодаль тапки, одернул рубашку.       — Глеб? — обращение по имени вывело Леру из задумчивости, и она смогла оценить странность выбора Глебом места для сна. Глаза её удивлённо уставились на брата, — Ты что тут?       Парень мгновение колебался. Шутить или быть серьезным:       — Понимаешь, одна прекрасная незнакомка заняла покои своего брата-принца, а тот, в свою очередь, комнату бедного лыцаря. Не мог же бедный лыцарь спать в покоях Дамы? Не правда ли?       Говоря это, Глеб улыбаясь обводил взглядом потолок, шутливо кланялся сестре, изображая лыцаря, и, в конце, смиренно потупил взор, задорно глянув на девушку.       Лера как обычно была на столько погружена в свои заботы, что совершенно не ожидала, что может явиться причиной чьих-то неудобств. Отрешённость опять развеялась ветром чувства вины:       — Ой, Гле-е-еб. Глеб, прости пожалуйста! Я совершенно не подумала, что Дениска из-за меня занял твою комнату… — она смущённо посмотрела на юношу своими внимательными влажными вишнями, — Ну, ты мог бы спать в моей… — Неуверенно закончила она, подходя ближе, снимая сумочку с плеча и беря её двумя руками перед собой.       Глеб галантно склонился в поклоне, сверкнул глазами, широко раскрывая их:       — Ну, что Вы, мадам, как можно. Бедному лыцарю — в комнату дамы?..       Уж лучше б он сразу лёг тут, на диване… Чем полночи мучиться на её кровати… глядя в потолок и пытаясь думать о том, что делать дальше, а не о том, что это её комната, её кровать и…       Долго он не вынес этой пытки… сбежал сперва на воздух, потом дальше… Потом, измотанный, упал на диван, тот, что подальше от её прежних владений. И поближе к двери, в которую она, ну как пить дать, попробует незаметно улизнуть с утра пораньше… прочь от его общества и вопросов.       — Да всё нормально, Лер. Правда! — он повел плечами и улыбнулся, отводя взгляд, — вспомнил молодость, так сказать… А ты… куда в такую рань? Неужто дежурство в воскресенье?       Они так и стояли друг перед другом в зале. Руки становились неловкими. Лобову пришлось накинуть сброшенную на диван ветровку, притворившись, что прохладно.       Лера просто хотела уйти. Подальше от расспросов Глеба и поддакиваний ему Дениса.       Может, в квартиру родителей, может, просто в парк… Шесть утра не такое плохое время для прогулок. Но объяснять всё это Лобову-младшему она не хотела. Он был прав вчера. Она избегала и его, и брата:       — Решила сходить в магазин, пока вы оба спите…       Ложь была неуверенной. Лера качнула сумочку в руках, покачиваясь корпусом, как ребенок.       Но Глеб бы ей всё равно не поверил:       — Опоздала. Я ночью уже всё купил. Взял мамину машину, мама же всегда держит ключи в одном месте, и прокатился по местам былой славы… заодно за продуктами заехал. Так что можешь возвращаться к своей подушке, сестрёнка.       Молодой человек снова пожал плечами. Но, ставя Леру в тупик, заставляя её искать объяснения дальше, он только раздражал её. Не понимать этого он не мог. Но и отпустить тоже не мог. Уйди она сейчас, пойти следом повода у него не было бы. А что может взбрести в голову обманутой женщине, даже если это его прежняя Лера, он не хотел представлять. Да и вообще… Он просто хотел быть рядом. Не важно как и где. Просто рядом. Четыре года существования… пустыня… и вот она — жизнь… успеть надышаться, наглотаться воды этой близости… Неделя таяла…       — Да… а… я не спала. Ччитала ттвою книжжжку… — в обычной своей чуть запинающейся манере проговорила доктор Гордеева.       Стоять дальше так, друг на против друга, казалось уже просто невозможным. Потому хозяин легко взял «сестру» за плечо и подтолкнул к кухне. Лера хотела сбросить руку, но этого не потребовалось. Касание было коротким, направляющим. Она подчинилась.       На этот раз Валерия не отказалась от чая. Выглядела, конечно, устало. Но не более того. Если бы не пустота в глазах, можно было бы поверить, что Лера просто всю ночь читала учебник. Если бы не её поджатые губы и взгляд исподлобья, завтрак походил бы на мирное утро двух нечужих друг другу людей.       — Подошёл, значит, подарок. Я рад. Ты, если что, ты не стесняйся, спрашивай. С переводом всегда помогу. Там есть термины… специфические. Могут трудности возникнуть, — Глеб продолжил начатый в зале разговор, жуя импровизированный гамбургер.       — Угу, обязательно, спасиБо, — кивнула приемная сестра, делая глоток из кружки, которую сжимала двумя ладонями.       — Ты бутеры, давай, ешь, а то свалишься ещё на операции в обморок, как Шостко тогда. Только она от вида крови, а ты от голода! Ешь-ешь. Могу ещё хлопья достать, там, я купил, — Глеб по-деловому, настойчиво, но мягко пододвинул сестре блюдо.       Лера слабо усмехнулась уголками губ:       — У меня сессия. Операции мне не грозят минимум до вторника, — она взяла в руку бутерброд. Посмотрела на него и положила обратно.       Глеб внимательно проследил за этим её движением, взял тот же бутерброд, положил на Лерину тарелку, пододвинул всё это к себе и быстро разрезал:       — Так, мадам, может быть искусно прооперированный бутерброд понравится Вам больше? — доктор Лобов-младший, с улыбкой повторив любимое обращение отца к жене, поставил тарелку перед доктором Гордеевой. — Интересно, почему именно до вторника?       — Ну хотя бы потому что у меня завтра экзамен, — как-то безучастно и задумчиво произнесла Лера, ковыряя вилкой в кусочке бутерброда.       — Так, а почему мы не готовимся, я не понял? — Глеб удивлённо поднял брови. На отличницу Леру Чехову это было не похоже совершенно. — Ну, что мне тебя, как ребёнка кормить? Доктор Гордеева, я тебе как врач и брат говорю: завтрак съешь сам, обедом поделись с другом, ужин отдай врагу. Так что ешь, давай!       Лобов сам не знал, отчего сейчас говорил с ней полушутливо, как с ребёнком. То ли лавины нежности прорывались наружу, то ли чувствовал, что ребёнком она была с Сашей, и этого ей не хватает, то ли просто не знал, какой тон выбрать. Единственное, чего делать бы не стоило, это называть её по фамилии. Но слово сорвалось с языка, упав разрушительной каплей на почти гладкую воду. Лера, уже, было, чуть расслабившаяся и оттаявшая, нахмурилась и отодвинула еду:       — Глеб, я не ребёнок. И только, пожалуйста, не надо учить меня жить. Мне 25 лет, и я как-нибудь сама со всем разберусь, ладно? — раздражение просочилось-таки наружу, девушка зло прищурившись из-под челки взглянула в глаза брата, — спасиБо за завтрак, но я, пожалуй, пойду.       Глеб опешил. Сам всё испортил, дурак. Внутри просыпалась злость на себя. И грозила проскользнуть какой-нибудь колкостью.       — Лер… погоди… прости пожалуйста… Лер! — Глеб выбежал в залу следом за ней, — Я просто… помочь хотел…       Она повесила сумочку на плечо, направляясь к выходу, и обернулась. Лицо брата было растерянным… и каким-то несчастным.       У него опять не получилось. И что теперь делать, он не знал. Лера ждала, что он ещё скажет, холодно усмехаясь, глядя на него.       — Лера, послушай… — тон как на зло был слишком неуверенным и каким-то просительным. Лобов взял себя в руки и продолжил, — Ты сама понимаешь, что… Гордеев не причина бросать учебу. Может, скажешь мне, что у тебя за экзамен, и вместе подумаем, как быть? Я всё-таки что-то знаю, потом есть интернет…       Лера вздохнула и обвела комнату глазами. На миг взгляд остановился на журнальном столике у дивана. Привычно стоящие там шахматы, ваза с фруктами. Виноград, яблоки. Яблоки.       И тут она вспомнила. Вспомнила вечер, тот счастливый вечер, когда убегала к Саше прочь из этого дома. И странно алое яблоко, протянутое на прощание Глебом. Внутри смешалось всё — злость на ту прошлую радость, спокойствие и любовь, так недавно утраченные в настоящем, гнев на Сашу так ни за что растоптавшего всё, что у неё было, та боль в глазах сводного брата, что сейчас аукалась ей в её несчастье и эта нынешняя его забота… его, не Сашина…       Нос стал влажным, ноздри раздулись, кулачки сжались, не обращая внимание на впивающиеся в ладони ногти.       Усмешка стала колкой, глаза ледяными. Но быть спокойной не получилось. Она сорвалась почти на истерику:       — Глеб, пожалуйста, не трогай меня! Или ты решил, меня можно теперь легко купить бутербродами и помощью, да? Гордеев устранён, путь свободен? А мне Саша нужен, понимаешь? Саша, не ты! Я никогда тебя не полюблю, понимаешь? А то, что он разрушил всё, это моя проблема. Но может хватит уже постоянно мне о ней напоминать?!       Лера развернулась и почти побежала к двери.       Глеб остался стоять, переживая сказанное ею. Зажмурился — главное не думать, как больно слышать её «не полюблю», как еле-переносимо больно чувствовать отвержение… Главное сейчас то, что у неё пошли эмоции. Где была пустыня из пепла — теперь шипы. А там будут и розы.       Перед глазами встал тот вечер, когда он отдал ей яблоко и отпустил. Тот сдержанный порыв бежать за ней теперь был отпущен на волю.       Глеб устремился за ней, ещё не зная, что делать и говорить. Просто за ней. Не помогать ей выпустить боль, не утешать… Просто. Просто — за той, кого любил…       — Лера!!!       Глядя в пол, ничего не видя на своем пути Валерия Гордеева распахнула одну, затем вторую дверь и выскочила на крыльцо, столкнувшись плечом с мужем. Гордеев с удивлением узнал Леру и попробовал её остановить, пытаясь сказать что-то типа:       — Лера, прости… я не знаю, как так вышло… я конспекты тебе принес… Лер!.. — шагнул с крыльца за ней.       Она обернулась к нему:       — Меня это уже не интересует. Меня не интересует твоя жизнь!       И с бешено бьющимся сердцем быстро зашагала прочь.       Хирург растеряно посмотрел ей вслед.       А чего он, собственно, ждал?       Следом за Лерой из дома вылетел бледный, какой-то помятый Лобов-младший. Увидев бывшего преподавателя, пакеты в его руках, он приостановился. И горько и чуть презрительно заметил:       — Ты б хоть цветы, что ли купил, баран! Проходи в дом, что ли… я догнать её попробую…       — Цветы… Глеб, а что происходит? Я конспекты принес. Ей они нужнее цветов.       — Гордеев! Ты её жизнь разрушил, а теперь у меня спрашиваешь, что происходит?! — Глеб сжал зубы, но побежал за Лерой.       Александр Николаевич с болью посмотрел на треугольник крыши крыльца, потер пальцем нос и вошёл в дом.       Тихо. Полумрак. Когда-то он входил в эту дверь с букетом и подарком на день рождения Леры… Потом несколько раз входил сюда же забрать Дениса на выходные или куда-нибудь отдохнуть…       В кухне горел свет. Он прошёл туда, посмотрел на недопитый чай и разрезанный бутерброд. Положил пакет с тетрадями и книгами рядом с Лериной кружкой. Подумал минуту. И вышел сперва из кухни. А потом из дома.       Лера почти бежала к дороге: ещё поворот и будет шоссе. Она поймает машину и поедет. Куда-нибудь.       Зачем приходил Саша? Какие глупые детские объяснения, как всё это пошло и унизительно.       Сзади, совсем близко, она услышала запыхавшийся окрик Глеба. Обернулась, крикнула в ответ, хотя кричать было не обязательно, он был в двух шагах, чтоб он оставил её в покое и шагнула дальше, устало опустив голову.       Это он помнил потом как в замедленной съёмке:       Его полный боли сдавленный не то стон, не то окрик — и Лера, мгновенно развернувшись, делает шаг к нему, непонимающе глядя на его полулежащую фигуру, в его полные ужаса глаза.       Секунда — и в миллиметре сзади от нее мелькает тень…       Коричневые брызги вскидывают лапы и прыгают на Леру, стекают с неё.       Она инстинктивно ещё круче отворачивается от фонтана грязи, делает ещё шаг и, спотыкаясь, падает.       Он, вжавшись спиной в асфальт, успевает схватить её за локти и удерживает так несколько секунд над землей и своим телом.       Её волосы растрёпано свисают с лица, глаза растеряны и удивлены.       Губы приоткрыты.       А его голова и шея напряжённо приподняты.       Он тяжело дышит, бледный до того, что видны темные точки волосяных луковиц над губой…       На висках рельефно пульсируют вены.       Сердце колотится где-то в горле.       Он смотрит в такое близкое от него такое любимое и такое неприступное лицо и видит его таким, как оно было в день, когда его ранили… испуганным, заплаканным и… любящим…       И так до безумия хочется прижаться к этим щекам ещё раз… поцеловать эти влажные глаза… дотронуться губами до её раскрытых пересохших губ… И нужно усилие, чтобы не отвести взгляд от карих глаз и не посмотреть на её губы… Не дать понять, как невыносимо тянет его к этому поцелую… И только сказанные парой минут ранее, дома, её слова своим тонким лезвием помогают ему удержаться…       — Глеб?! Что?! — Он вытягивает дрожащие руки и Лера встает. Потирает ушибленные колени и присаживается рядом с ним. А он закидывает голову назад, на асфальт, закрывает глаза. Ему хочется смеяться… истерично смеяться… Потому что её мгновение назад чуть не сбил велосипедист.       Лето. Воскресенье. Обычное дело — велосипед. Ничего страшного не произошло бы. Много ссадин и синяков, может быть, пара сломанных рёбер или рук — велосипедиста и Леры… Его не было видно из-за поворота. Он почти беззвучен. А Лера где-то в глубине собственных мыслей и желания сбежать от брата и мужа смотрит не на шоссе — вниз.       Но он, Лобов, видел этот велосипед. И испугался. Испугался за неё. А теперь, когда всё позади… Когда он из последних сил устоял… ему хотелось расслабить нервы смехом…       Он оскалил зубы и беззвучно рассмеялся.       — Глеб? Что с тобой? Что происходит? — забота ли в этом голосе или только привычка и принцип врача, на который он и рассчитывал? Но её голос привел его в чувства. Он резко сел и схватил её за запястья, чтобы не убежала:       — Чехова. Там был велосипед! —       — Какой велосипед? Почему ты лежишь на асфальте? Что за дикий смех? И отпусти меня. Ты делаешь мне больно! — Лера попробовала высвободить руки. Но Глеб дернул её, поднимаясь с земли:       — Никуда я тебя не отпущу теперь. Там был велосипед. Ещё секунда и ты бы слилась с этим железным кентавром в травмоэкстазе.       — Я не понимаю. Там был велосипед? Я не видела! — Лера была смущена, но недоверчивость побеждала, — А зачем этот спектакль с лежанием на дороге? Я не понимаю! И отпусти уже меня, наконец!       — Если б я тебя окрикнул, ты бы отмахнулась и шагнула дальше. Что, не так? Доктора Гордееву мог остановить только крик о помощи. Ведь долг доктора помогать! — в голосе сквозила ирония, которой Глеб пытался скрыть волнение. — Пришлось испортить французский костюмчик!       Он вымучено улыбнулся. Лера перестала вырываться. После утра четверга к ней потихоньку стали возвращаться чувства… Она ощутила запоздалый страх.       Помолчав она произнесла:       — СпасиБо. А ты напугал меня — лежал так натурально. И ещё этот твой смех потом…       — Прости. Это нервное. Я… просто очень испугался за тебя… сестрёнка        Глеб понял по распахнутым неподвижным глазам Леры, что до неё начинает доходить страх. Отпустил одну руку, полуобнял, прижал голову к своей груди, проговорил в макушку:       — Всё уже. Всё-всё. Все позади. Пойдём домой. Дениска скоро проснётся. И у тебя завтра экзамен.       Лера мотнула головой, отстраняясь от брата:       — Там Саша!        Глеб помолчал и произнес:       — Ушёл уже давно… — и не сдержался, — так и не научился быть мужиком… Прости.       Он не был уверен, что хирург ушёл. Глеб просто был уверен, что Лера не пойдёт обратно, зная, что он там:       — Ты глянь на себя. Вся грязная. И я хорош по твоей милости. Куда ты такая ещё собралась? — и, не спрашивая Леру ни о чем, он повел её в родительский дом.       От внезапно нахлынувшей усталости от насыщенного переживаниями утра, сил и желания противиться Лобову или злиться на него у неё не осталось.