Отрывок из 1984 (pony version)

Время приближалось к одиннадцати-ноль-ноль, и в отделе документации, где работала Твайлайт, сотрудники выносили стулья из кабин и расставляли в середине холла перед большим телеэкраном – собирались на двухминутку ненависти. Твайлайт приготовилась занять свое место в средних рядах, и тут неожиданно появились еще двое: лица знакомые, но разговаривать с ними ей не приходилось. Земнопони она часто встречала в коридорах. Как ее зовут, она не знала, зная только, что она работает в отделе литературы. Судя по тому, что иногда она видела ее с гаечным ключом и маслеными копытами, она обслуживала одну из машин для сочинения романов. Она была с шерстью телесного цвета, с густыми темно-синими и розовыми волосами, лет двадцати семи; держалась самоуверенно, двигалась по-спортивному стремительно. Алый кушак – эмблема Молодежного антиполового союза, – туго обернутый несколько раз вокруг талии комбинезона, подчеркивал крутые бедра. Твайлайт с первого взгляда невзлюбила ее. И знала, за что. От нее веяло духом хоккейных полей, холодных купаний, туристских вылазок и вообще правоверности. Она не любила почти всех пони женского пола, в особенности молодых и хорошеньких. Именно пони, и молодые в первую очередь, были самыми фанатичными приверженцами партии, глотателями лозунгов, добровольными шпионами и вынюхивателями ереси. А эта казалась ей даже опаснее других. Однажды она повстречалась ей в коридоре, взглянула искоса – будто пронзила взглядом, – и в душу ей вполз черный страх. У неё даже мелькнуло подозрение, что она служит в полиции мыслей. Впрочем, это было маловероятно. Тем не менее всякий раз, когда она оказывалась рядом, Твайлайт испытывала неловкое чувство, к которому примешивались и враждебность и страх. Одновременно с пони вошла Рэйнбоу Дэш, член внутренней партии, занимавшая настолько высокий и удаленный пост, что Твайлайт имела о ней лишь самое смутное представление. Увидев черный комбинезон члена внутренней партии, пони, сидевшие перед телеэкраном, на миг затихли. Рэйнбоу была рослая плотная пегаска с толстой шеей и грубым насмешливым лицом. Несмотря на грозную внешность, она была не лишена обаяния. Она, имея привычку поправлять очки на носу, и в этом характерном жесте было что-то до странности обезоруживающее, что-то неуловимо интеллигентное. Дворянин восемнадцатого века, предлагающий свою табакерку, – вот что пришло бы на ум тому, кто еще способен был бы мыслить такими сравнениями. Лет за десять Твайлайт видела Рэйнбоу, наверно, с десяток, раз. Её тянуло к Рэйнбоу, но не только потому, что озадачивал этот контраст между воспитанностью и телосложением боксера-тяжеловеса. В глубине души Твайлайт подозревала – а может быть, не подозревала, а лишь надеялась, – что Рэйнбоу политически не вполне правоверна. Её лицо наводило на такие мысли. Но опять-таки возможно, что на лице было написано не сомнение в догмах, а просто ум. Так или иначе, она производила впечатление пони, с которой можно поговорить – если остаться с ней наедине и укрыться от телеэкрана. Твайлайт ни разу не попыталась проверить эту догадку; да и не в её это было силах. Рэйнбоу взглянула на свои часы, увидела, что время – почти 11.00, и решила остаться на двухминутку ненависти в отделе документации. Она села водном ряду с Твайлайт, за два места от неё. Между ними расположились 3 маленькие кобылки, работавшие по соседству с Твайлайт. Темносине-розововолосая земнопони села прямо за ней. И вот из большого телеэкрана в стене вырвался отвратительный вой и скрежет — словно запустили какую-то чудовищную не смазанную машину. От этого звука вставала дыбом грива и ломило зубы. Ненависть началась. Как всегда, на экране появилась враг народа Старлайт Глиммер. Пони зашикали. 3 маленькие кобылки взвизгнули от страха и омерзения. Старлайт, отступница и ренегатка, когда-то, давным-давно (так давно, что даже Селестия уже и не помнила, когда), была одной из руководителей партии, почти равным самой Старшей Сестре, а потом встала на путь контрреволюции, была приговорена к смертной казни и таинственным образом сбежала, исчезла. Программа двухминутки каждый день менялась, но главным действующим лицом в ней всегда была Старлайт. Первая изменница, главная осквернительница партийной чистоты. Из её теорий произрастали все дальнейшие преступления против партии, все вредительства, предательства, ереси, уклоны. Неведомо где она все еще жила и ковала крамолу: возможно, за морем, под защитой своих иностранных хозяев, а возможно — ходили и такие слухи, — здесь, в Эквестрии, в подполье. Твайлайт стало трудно дышать. Лицо Старлайт всегда вызывало у неё сложное и мучительное чувство. Сухое единорожье лицо в ореоле фиолетовых с голубой полосой волос, — умное лицо и вместе с тем необъяснимо отталкивающее; и было что-то сенильное в этом длинном хрящеватом носе с очками, съехавшими почти на самый кончик. Она напоминала овцу, и в голосе её слышалось блеяние. Как всегда, Старлайт злобно обрушилась на партийные доктрины; нападки были настолько вздорными и несуразными, что не обманули бы и жеребенка, но при этом не лишенными убедительности, и слушатель невольно опасался, что другие пони, менее трезвые, чем он, могут Старлайт поверить. Она поносила Старшую Сестру, она обличала диктатуру партии. Требовала немедленного мира с Гриффонстоуном, призывала к свободе слова, свободе печати, свободе собраний, свободе мысли; она истерически кричала, что революцию предали, — и все скороговоркой, с составными словами, будто пародируя стиль партийных ораторов, даже с новоязовскими словами, причем у неё они встречались чаще, чем в речи любого партийца. И все время, дабы не было сомнений в том, что стоит за лицемерными разглагольствованиями Старлайт, позади её лица на экране маршировали бесконечные гриффонстоунские колонны: шеренга за шеренгой кряжистые солдаты с невозмутимыми азиатскими физиономиями выплывали из глубины на поверхность и растворялись, уступая место точно таким же. Глухой мерный топот солдатских сапог аккомпанировал блеянию Старлайт. Ненависть началась каких-нибудь тридцать секунд назад, а половина пони уже не могла сдержать яростных восклицаний. Невыносимо было видеть это самодовольное овечье лицо и за ней — устрашающую мощь гриффонстоунских войск; кроме того, при виде Старлайт и даже при мысли о ней, страх и гнев возникали рефлекторно. Ненависть к ней была постояннее, чем к Гриффонстоуну и Стране Драконов, ибо когда Эквестрия воевала с одной из них, с другой она обыкновенно заключала мир. Но вот что удивительно: хотя Старлайт ненавидели и презирали все, хотя каждый день, по тысяче раз на дню, её учение опровергали, громили, уничтожали, высмеивали как жалкий вздор, влияние её нисколько не убывало. Все время находились, новые простофили, только и дожидавшиеся, чтобы она их совратила. Не проходило и дня без того, чтобы полиция мыслей не разоблачала шпионов и вредителей, действовавших по её указке. Она командовала огромной подпольной армией, сетью заговорщиков, стремящихся к свержению строя. Предполагалось, что она называется Братство. Поговаривали шепотом и об ужасной книге, своде всех ересей — автором ее была Старлайт, и распространялась она нелегально. Заглавия у книги не было. В разговорах о ней упоминали — если упоминали вообще — просто как о книге. Но о таких вещах было известно только по неясным слухам. Член партии по возможности старался не говорить ни о Братстве, ни о книге. Ко второй минуте ненависть перешла в исступление. Пони вскакивали с мест и кричали во все горло, чтобы заглушить непереносимый блеющий голос Старлайт. 3 маленькие кобылки стали пунцовыми и разевали рот, как рыба на суше. Тяжелое лицо Рэйнбоу тоже побагровело. Она сидела выпрямившись, и её мощная грудь вздымалась и содрогалась, словно в нее бил прибой. Розово-темносиневолосая пони позади Твайлайт закричала: "Подлец! Подлец! Подлец!" — а потом схватила тяжелый словарь новояза и запустила им в телекран. Словарь угодил Старлайт в нос и отлетел. Но голос был неистребим. В какой-то миг просветления Твайлайт осознала, что сама кричит вместе с остальными и яростно лягает перекладину стула. Ужасным в двухминутке ненависти было не то, что ты должен разыгрывать роль, а то, что ты просто не мог остаться в стороне. Какие-нибудь тридцать секунд — и притворяться тебе уже не надо. Словно от электрического разряда, нападали на все собрание гнусные корчи страха и мстительности, исступленное желание убивать, терзать, крушить лица молотом: пони гримасничали и вопили, превращались в сумасшедших. При этом ярость была абстрактной и ненацеленной, ее можно было повернуть в любую сторону, как пламя паяльной лампы. И вдруг оказывалось, что ненависть Твайлайт обращена вовсе не на Старлайт, а наоборот, на Старшую Сестру, на партию, на полицию мыслей; в такие мгновения сердцем она была с этим одиноким осмеянным еретиком, единственным хранителем здравомыслия и правды в мире лжи. А через секунду она была уже заодно с остальными, и правдой ей казалось все, что говорят о Старлайт. Тогда тайное отвращение к Старшей Сестре превращалось в обожание, и Старшая Сестра возносилась над всеми — неуязвимая, бесстрашная защитница, скалою вставшая перед гриффоно-драконовскими ордами, а Старлайт, несмотря на её изгойство и беспомощность, несмотря на сомнения в том, что она вообще еще жива, представлялась зловещей колдуньей, способной одной только силой голоса разрушить здание цивилизации.