Медленно

      Московские головы плавились, как и эскимо с хрустящим тёмным шоколадом. Настя едва ли успела вовремя отвести руку в сторону, чтобы капли мороженого не попали на новую джинсовую юбку.       Июльская жара по праву завладела Москвой. Вот уже с неделю все жители столицы маялись от знойной духоты и не могли найти другого выхода, кроме как уехать подальше от города, ближе к обилию воды. Тем же, кто не располагал дачными апартаментами или родственниками, их имеющими, оставалось два выхода: либо взять долгожданный отпуск и махнуть в Крым, либо довольствоваться минимальными удобствами цивилизации, что могли снизить температуру тела.       Настя, к своему глубочайшему сожалению, на дачу родственников явиться сейчас не могла: в музыкальных вузах шла последняя экзаменационная волна, и соседка-скрипачка упорно к ним готовилась — в этом Максакову убедил Космос, который не так давно устраивал там очередную попойку. А проводить вечер в городской дали под музыкальное сопровождение Оленьки Суриковой не было никакого желания. Тем более, сейчас Настя отчаянно пыталась готовиться к поступлению. Но стоило позавчера за обеденным столом огласить своё взвешенное решение, как Андрей Юрьевич устроил скандал вселенского масштаба. Ему было принципиально важно, чтобы младшая дочь училась на юриспруденции, так или иначе связала свою жизнь с законами их необъятно большой страны. Филологическое направление, о котором Настя грезила, нисколько не вязалось с представлениями полковника о будущей профессии дочери.       А ведь, казалось бы, Настя и так провела пять лет вдали от дома и друзей только из-за того, что Андрей Юрьевич в своё время посчитал нужным преподать дочери урок и показать настоящую дисциплину маленькой хулиганке, берущей пример с дворовых мальчуганов и младшего Холмогорова. И сейчас, после того как Настя вернулась из пятилетней ссылки из красивого, но холодного Ленинграда, полковник должен был растаять и смягчить своё отношение к дочери, но… Но Андрей Юрьевич был слишком упрям и настойчив, чтобы просто так пойти на попятную и дать Насте право выбора собственного будущего.       Безусловно, полковник надеялся на лучший исход событий, но по возвращении младшая возжелала вновь пойти ему наперекор.       Настя, конечно, понимала, что филологическое направление в будущем не сможет помочь ей так, как это сделает юридическая специальность, но упорно продолжала настаивать на своём то ли из-за искреннего интереса к подобным предметам, то ли из-за вредности и желания насолить отцу.       В данный момент девушка решила, что всё-таки втайне от отца подаст документы на филфак, а что будет потом… Будет потом. А как известно, лучше решать проблемы по мере их поступления. Главное, она знала, что есть люди, которые в данном вопросе её поддержат. И что самое приятное, даже дядя Юра, к которому она умчалась на следующий день после приезда, встал на сторону Насти и готов был в очередной раз поговорить с настырным полковником. О Космосе не могло идти и речи — он её поддерживал, хотя на вопросы о своём дальнейшем образовании отвечал долгими рассуждениями о бесполезности диплома в целом. По такой же парадигме жил и Пчёлкин. Лишь Валера Филатов грезил о большом спорте и был серьёзно настроен на дальнейшее развитие в этой сфере. Фил всегда имел свои цели и своё мнение, в то время как неразлучная парочка клоунов так и норовила уйти в совместное плавание на волнах лёгких денег.       Но её сегодняшняя категоричность не исключала изменения решения — Настя колебалась и не могла разобраться в себе, чтобы понять, какое же направление принесёт больше плодов. С первого августа начнутся вступительные экзамены, и на окончательное решение с подготовкой оставалось едва ли больше полумесяца. Это волновало гораздо больше, чем семейные разборки.       Помимо самого направления, необходимо было выбрать ещё и заведение, в котором предстояло провести следующие пару лет… И когда, спрашивается, ей удастся отдохнуть? Мало того, что она толком не успела освоиться в Москве, в которой не была губительные полгода, так ещё и июль подкладывал не самое приятное времяпрепровождение за стопкой школьных конспектов, учебников и других научных изданий. Максакова умело чередовала встречи с друзьями и отбором материала для подготовки к вступительным, но как же хотелось забыться в июльской жаре где-нибудь на берегу Москвы-реки!       Иногда казалось, что стоило остаться в Ленинграде и поступить в ЛГУ. Тогда бы было много проблем, но зато возможность выбирать свой путь без лишнего давления. И снова не видеть друзей… Нет, Настя уже порядком пожертвовала своими взаимоотношениями с горячо любимыми людьми и не собиралась продолжать театр одного актёра. Хватит с неё и пятилетнего заключения. К тому же именно из-за него она обзавелась лишь одной подружкой, и то только потому, что та умудрилась вляпаться в медовые соты Вити, как в ловушку. И увязла с головой…       О Саше Крыловой Настя не слышала ничего уже с месяц. Последний раз, когда они созванивались, Саша находилась в вакууме чувств и противоречивых эмоций, посему не могла настроиться на разговор, который телефонным быть и не должен. Что именно произошло по весне, Настя могла только догадываться, потому как опираться лишь на слова Космоса она не желала — тот рьяно отстаивал мужскую позицию и поливал бывшую Пчёлкина вёдрами отнюдь не с холодной водой. Максакова интуитивно чувствовала, что всё было не так просто и не ограничивалось косовским «сбежала, нехорошая такая». Конечно, из уст Холмогорова фраза звучала куда красноречивее, была усыпана интересными словесными оборотами и лексиконом с небезызвестного Рижского рынка, на котором дуэт клоунов и промышлял рэкетом — секретом это для Насти перестало быть уже в позапрошлом году. Правда тогда вскрылась быстро и безболезненно. Но сейчас это был совершенно другой случай.       Хотя бы потому что Саша Крылова не была очередной ночной девицей. Или была… Но тогда одна ночь затянулась на целые полтора года, а Витя был не кем иным, как непризнанным актёром СССР. Сыграть влюблённый мальчишеский взгляд не каждому дано.       И если Космос разражался всевозможными остротами в сторону беглянки, которая без всяких объяснений исчезла из жизни его медового друга, то тот самый друг об этой ситуации не заикался вовсе, будто забыл как страшный сон. Забыл, запнул коробку с огрызками воспоминаний под кровать и оставил пылиться до тех пор, пока руки не доберутся выкинуть некогда ценные вещи. Казалось, ещё немного, пару месяцев, и Витя будет называть всё это «старым барахлом», а фотокарточки с изображением самой нежности будут скормлены огню зажигалки.       Настя помнила, что Крылова в последний их разговор наметила встречу на август и собиралась скрыться из Москвы. Видимо, Саша сбежала от проблем к родне, живущей за пределами города-героя. И если Витя встречи не искал, то о Насте этого нельзя было сказать — звонила прямиком в квартиру, но отец Крылатой лишь подтвердил догадки — не вернулась.       Становиться на чью-то сторону Максакова не собиралась до тех пор, пока не выслушает мнение Сашки, а для этого необходимо было дождаться августа. Принимать авторитетное мнение Космоса за истину в последней инстанции было глупо — он всегда руководствовался эмоциями больше, чем головой, да и судил резко. Собственно, в его глазах, как и в глазах Вити, была одна правда — Саша сбежала, ничего никому не сказав, позабыв о чувствах своего ненаглядного. Тот, казалось, долго не горевал и уже через полмесяца пустился в пляс, принимая прежний облик обворожительного Дон Жуана сборки московских дворов.       Настя же ждала объяснений от Крыловой, будто была её строгой, но понимающей матерью.       Похожая ситуация выходила и с Леной Елисеевой — уже бывшей девушкой Саши Белова. Пока тот снимал кожу с пальцев при чистке картошки и одевался не дольше горения спички, Лена пропала с радаров и нашлась лишь недавно, опять же весной. Первым забил тревогу сам Белый, второй месяц не обнаруживающий не то что письма, а даже строчки от горячо любимой зазнобы. Космос тогда навёл справки и узнал, что Лена переехала в Люберцы, а потом… Потом очередное задание от верхушки свело вновь. И лучше бы не сводило…       Елисеева нашлась не одна, а в сомнительной мужской компании, разряженная, как новогодняя ёлка. Да и та в канун праздника сверкала не так ярко, как улыбчивое лицо Лены и блёстки на её веках, явно соскоблённые с какой-нибудь ёлочной игрушки. Холмогоров высказал своё мнение по поводу развернувшейся картины, Ленка — в краску. Она ничего не объяснила и, видимо, вовсе не считала нужным отчитываться перед давними знакомыми, поэтому только позже Пчёла донёс новую информацию — Елисеева нашла себя в манекенщицах и пошла по рукам, как очередная пёстрая кукла с Рижского. От скромной красавицы-комсомолки не осталось и следа.       Настя, конечно, была удивлена таким неожиданным новостям, но с Леной она была знакома не так близко, посему вскрытая правда не задела её за живое. Да, они гуляли в далёком восемьдесят шестом и вместе провожали Белова в армию, но потом связь оборвалась так же быстро, как и возникла. Мостик, их соединяющий, отбыл в военную часть, а общих тем для разговора как таковых и не было.       Другое дело Сашка, с которой они спелись практически сразу. Насчёт Крыловой Настя была уверена — манекенщицей не станет, а по рукам и вовсе не пойдёт.       Сравнивать Крылову с Елисеевой всё то же, что и боксёра с балериной — абсолютно полярные вещи, не имеющие практически ничего общего друг с другом.       Только если Витя был осведомлён о разрыве отношений, то Белов томился в собственных чувствах, ожидая дембеля, как второго пришествия. Белый не знал, что творится здесь, в Москве, да и никто ему писать не собирался — решили рассказать всё, как есть, по приезде.       А дембельнуться Саша должен был скоро, буквально этим летом.       От размышлений Настю отвлёк автомобильный гудок, раздавшийся справа, чуть поодаль. Там, возле её подъезда, стоял красивый длинноносый Линкольн. Чёрная краска, словно чешуя, переливалась в косых лучах солнца, которым удалось пробраться сквозь плотные листья деревьев. Несмотря на мелкие сколы краски сбоку, под пассажирскими дверями, машина выглядела просто великолепно. Ни эти белёсые полосы, ни изъезженные шины нисколько не портили общий вид, а вызывали только зависть.       Мальчишки, играющие в мяч во дворе, с любопытством поглядывали на новую машину, но их интерес быстро исчез, стоило наглецу из команды противников забить в их ворота. Зазевались — получайте!       Настя не могла разглядеть лицо водителя из-за света, падающего на лобовое стекло и бьющее по глазам не хуже, чем искры при сварке. Но по тому, как серый воротник плотной кофты был расправлен, как лежали руки на руле и как большой палец давил на гудок с заядлой периодичностью, Максакова догадывалась, кто это мог быть. Она медленно встала, отряхнула юбку от песка и мелких камешков и направилась в сторону автомобиля. Чем ближе она подходила, тем яснее становился образ хозяина машины.       Настя обогнула нос автомобиля, наклонилась и постучала костяшкой указательного пальца по окну. Стекло медленно отъехало вниз, являя Максаковой до боли знакомое лицо. Космос картинно взялся двумя пальцами за дужку солнцезащитных тёмных очков и передвинул их на кончик носа, вскидывая густые брови в вопросительном жесте.       — Мужчина, а вы в каком кино снимаетесь? — кокетливо поинтересовалась Настя, перекидывая большие лёгкие кудри на спину.       — В самом лучшем! — незамедлительно заверил её Холмогоров, сверкая улыбкой заокеанских кинозвёзд.       — Прямо-таки в самом?       — Любое кино со мной — самое лучшее!       Настя покачала головой и, смеясь, залезла на переднее пассажирское сидение.       Когда машина тронулась с места и с удивительной плавностью покатилась по дворовым узким улочкам, Максакова всё ещё осматривала салон автомобиля. Её совершенно не волновало, куда они сейчас едут, всё внимание привлекала матовая чёрная панель, по которой девушка любовно провела кончиками пальцев.       Удивительной была не столько машина, сколько принадлежность этого чуда автопрома Космосу Холмогорову. Инопланетный всегда вздыхал по своей мечте — иметь собственный новомодный транспорт — и с каждым годом всё больше и больше. Как оказалось, мечта росла вместе с Косом и расцвела жарким летом 89-го. Именно сейчас Холмогоров больше всего светился самодовольством. Улыбка на его вытянутом лице так и подбивала ответить искренностью.       — Кос, а где ты откопал это чудо?       — Где откопал, там больше нет! — не было удивительным, что Холмогоров даже такую незаурядную информацию предпочитал скрывать за семью печатями. Куда приятнее было сохранять налёт таинственности, чем сказать, что этот Линкольн он увидел у старых отцовских друзей, когда приезжал отдавать пухлую папку с документами по велению Юрия Ростиславовича. — Ты мне лучше вот что скажи… Куда поступать надумала, умная? Филфак или юридический? — будущее подруги интересовало его куда больше, чем собственное. Холмогоров прекрасно знал, на какую тропу свернул, но также отчётливо понимал, что подобное решение не для женщин, а уж тем более не для юной Насти. Никакое проживание в непогодном Ленинграде не спасёт от того хаоса, в котором Космос и Пчёла обитают.       — А ты как, присматриваешься или любопытствуешь? — Настя приоткрыла окно, и свежий летний воздух в один миг наполнил душный салон. В её живых глазах читалось искреннее любопытство с маленькими, тусклыми огоньками надежды. При всём своём вздорном характере Космос имел голову на плечах, пусть она думала сейчас и не в том направлении, поэтому в груди ещё теплилась глупая надежда. Собственно, Настя с этим чувством была не одна — Юрий Ростиславович разделял с ней переживания за будущее единственного сына.       — Знать хочу, откуда тебя после занятий забирать.       — Да я ножками похожу, мне не лень, — Настя легко пожала плечами, и кудри вновь перепрыгнули на плечи. Тёмные волосы на фоне красной блузки смотрелись особенно очаровательно.       — Или что, думаешь, украдут? — с лукавством добавила она.       — Такую красивую грех не украсть!       — И ты решил всех опередить?       — Зришь в корень, — Космос улыбнулся, и столь привычная для него тень самолюбия вновь очутилась на его губах, — А вообще, ты только представь. Выходишь ты, значит, из своего вуза, а я там тебя жду, такой красивый да на такой тачке! Все девчонки обзавидуются!       — А чему, собственно, завидовать? — девушка вскинула бровь и, сбросив со ступней осточертевшие мыльницы, забралась с ногами на сидение. — Не одна я там буду такая крутая, у которой друг с тачкой.       — Ну, во-первых, такая тачка только у меня и Майкла Джексона, — Холмогоров хлопнул большой ладонью по рулю и расправил плечи в горделивом жесте, — А во-вторых, у тебя друг — просто Космос! Ну, чем не повод для гордости?       — Заканчивай себе дифирамбы петь, ты не у зеркала! — Настя взмахнула ладонью, призывая своего косматого друга завершить очередную хвалебную песнь самому себе. Космос мог ещё долго тянуть фразы из своего сборника лирических высказываний, поэтому стоило его вовремя одёрнуть, а иначе можно было вешаться прямо в салоне автомобиля.       — В следующий раз буду петь тебе, обещаю! — заверил её Кос и ловко объехал очередную глубокую яму перед выездом на широкую проезжую часть.       — Не помешало бы, для разнообразия…       Всю оставшуюся дорогу до знакомых Космоса, с которых он взял обещание усовершенствовать Линкольн, они разговаривали о музыке. Тишины в салоне практически не было — её разбавлял непрекращающийся разговор, который время от времени перетекал в жаркий спор, — но чего-то мелодичного и бодрого на фоне не хватало.       Когда машина остановилась недалеко от какого-то рынка, Космос выскользнул в магазин, Настя — за сборником рок-хитов.