Сорванные лепестки сакуры

Я отчетливо понял только, что отныне мы с ней уже не сможем быть всегда вместе. Нас по-прежнему ждала необозримая жизнь, перед нами раскинулась неизбежная равнина времени без конца и края. х/ф «Пять сантиметров в секунду»

— Эй, Цубаки. Они сидели на ступеньках общежития, и солнце сверкало так, что смотреть на небо без слез было невозможно. — А? — А я все еще нравлюсь тебе со средней школ… Ай! Цубаки подскочила почти моментально и прицельно пнула Косэя по колену. — Да ты… Бестактный подлец, говорить такое девочке! — она вся тут же раскраснелась от возмущения, став какой-то маленькой, лохматой и смешной. — Да чтобы ты знал, ты рядом с Иоши даже близко не стоял! — Иоши, высокий, серьезный и очень вежливый, был на два года старше Цубаки и учился в лингвистическом колледже; они познакомились после школьного бейсбольного матча, куда он пришел поболеть за младшую сестру, и встречались уже три месяца. Косэй рассмеялся. — Нет, я лишь… Извини, Цубаки. Она тут же нахмурилась, скрестила руки и грозно нависла над ним, как и всегда, когда ей казалось, что он вот-вот впадет в уныние; и она делала все, чтобы не позволить этому случиться. — Не говори, что снова мучаешь себя всякими мыслями, — Косэй промолчал. Цубаки села рядом, сняв солнечные очки, и положила голову ему на плечо. — Два года прошло, Косэй. «Два года. Два года, и все же. Что ты во мне нашла? Что такого ты увидела во мне? Ты была прекрасна и яростна, словно теплая майская буря, и если бы ты захотела, то своей жестокой, обезоруживающей красотой очаровала бы кого угодно. Почему — почему из множества достойных людей вокруг ты вдруг обратила внимание на меня? Потому что я был лучшим из лучших пианистов? Потому что я музыкант? Только и всего? Но и Эми, и Такеши, и все остальные — они тоже музыканты ничем не хуже меня. Так почему? Почему именно я?» — Я влюбилась в тебя, — Цубаки улеглась ему на колени, — потому что ты хороший человек, Косэй. Потому что всегда был рядом. Они провстречались полгода в конце первого класса старшей школы, мило гуляя вместе за ручку и покупая вазочку с мороженым на двоих, и даже один раз целовались в парке поздно вечером; было очень тепло и сухо, ветер совсем не дул, под ногами скрипел песок, и Цубаки привстала на цыпочки, губы у нее были сухие, слегка обветренные, и Косэй от чего-то покраснел и неловко сжал ее запястье. Потом они сами собой снова стали друзьями, тихо и незаметно, будто так оно и надо было; сама Цубаки говорила, что для нее вдруг исчезла разница между любовью и дружеским чувством, а свидания рядом с годами дружбы показались такими странными и нелепыми, что она вдруг перестала видеть в Косэе кого-либо, кроме самого верного товарища; и впервые в жизни, говоря это, она была совершенно искренна сама с собой. Косэй же и вовсе не знал, что ответить ей или себе, для него лишь было понятно, что, чтобы с ними не происходило, для друг друга они всегда останутся друзьями. — Ай, перестань меня бить! — ему вдруг несильно прилетело кулаком в грудь. — Я тут для тебя распинаюсь, а ты даже не слушаешь! — выпалила Цубаки. Разгневанная, она все так же пугала Косэя сверкающими глазами и сурово сведенными бровями, как и раньше. Цубаки почти не изменилась — только волосы стали совсем короткие, а так все те же мальчишеские замашки, широкая походка, курносый нос и румянец на щеках. Ватари, правда, клялся, что она ужасно похорошела и стала невероятно милой, за что стабильно огребал от самой Цубаки, потому что она «какая угодно, но только не одна из твоих милашек». Зато про Косэя единогласно заявляли, что он ужасно вытянулся. Косэй и сам это заметил, обнаружив, что Цубаки и Ватари ниже на целую голову; Хироко полюбила говорить, что теперь он «наконец не похож на двенадцатилетнего сопляка». — Уже выбрал, что будешь играть на гала-концерте? — Цубаки поправила ему форменный галстук и переодела свою кепку козырьком назад. — А? Ну… Наверное. — Мы с Ватари обязательно придем, — серьезно заявила Цубаки, — даже не думай от нас отделаться. — Не думаю, — Косэй рассмеялся. Вокруг них легкий ветер кружил тысячи лепестков сакуры, во всю глотку щебетали птицы, слышались голоса студентов колледжа, высыпавших во двор во время перерыва, чья-то игра на флейте доносилась из музыкального класса, и где-то вдали скрипели качели и трещал велосипедный звонок. — Ты серьезно будешь ее играть? В комнате было прохладно от открытого окна, и закатное солнце отражалось в блестящем корпусе рояля. — Это же гала-концерт. Не хочешь выбрать что-нибудь поэффектнее? Что-нибудь посложнее? В конце концов, хотя бы не то, что играет каждый юный пианист на детском конкурсе? — Хироко удивленно подняла брови, когда посмотрела в нотный сборник, который Косэй держал перед ее лицом. — Нет. Хочу ее. — «К Элизе» — ужасная банальщина. — Не имеет значения. «Не имеет значения, насколько сложное произведение, и как часто его играли. Не имеет значения, что ты играешь. Главное — что ты хочешь сказать своей музыкой, правда? Ты бы хотела, чтобы я сказал это вслух?» — Что ж, воля твоя, — сдалась Хироко. — Но раз уж ты собрался ее играть, буду мучить, пока не сделаешь все идеально, иначе мне станет за тебя стыдно. Косэй нерешительно сел за фортепиано. Как он должен сыграть мелодию? Что он хочет сказать? Что он должен сказать? За окном зажглись первые фонари, и терпкий запах вишен усилился, став будто бы густым и вязким, и в вечернем полумраке почти был не слышен людской гул. Косэй осторожно коснулся клавиш, нежно и почти невесомо, и первые звуки получились тихими и печальными. «Что я хочу тебе сказать? Наверное, тебе стоило бы меня ненавидеть. Ты так часто звала меня, а я боялся приходить. Я хотел тебя увидеть и не хотел видеть совсем, а ты хоть и злилась, но всегда прощала. Если бы я знал, что скоро все закончится, я бы отдал тебе каждую свободную минуту. Хотя если бы у нас было даже все время в мире, этого было бы недостаточно. А тебе словно бы хватило и пяти минут — только увидеть, сказать одно-единственное слово, прикоснуться. Я ведь почти ничего о тебе не знаю. У тебя есть любимый цвет? Кто твой любимый композитор? Что ты любишь делать в дождливые дни? Какие книги ты обычно читаешь? Где гуляешь в хорошую погоду? Если бы… Если бы я сам не молчал тогда, когда стоило говорить, если бы я сказал напоследок хоть что-нибудь стоящее — но я не умею складывать слова в предложения так красиво, как ты. В конце концов, я всего лишь музыкант. Только лишь. Было ли этого достаточно для тебя? Сама того не зная, ты подарила мне сияющее, великолепное чувство… И разбила его в дребезги». Он положил руки на колени и посмотрел на Хироко. Та недовольно цокнула языком и оставила в сторону пустую чашку. — Ты играешь так тоскливо, что умереть хочется, — она подошла и заглянула в ноты через плечо. — Это же не похоронный марш, а песня о безнадежной, жестокой и сильной любви. Песня о любви. Когда Косэй прощался с Хироко, на улице уже совсем стемнело, и на небе тысячами маленьких сверкающих точек блестели далекие холодные звезды. В коридорах за кулисами концертной сцены было ужасно душно, и пианисты и пианистки, шурша подолами платьев и скрипя ботинками, то и дело уходили в туалет умыться или выпить воды. Косэй не сразу заметил, как к нему подошли, увлеченный мыслями о предстоящем выступлении. Он все еще не был толком уверен, как именно стоит играть, несмотря на то, что Хироко натренировала его до идеала. Он никак не мог понять, какие эмоции его преследуют и что — что самое главное… Эми была обезоруживающе восхитительна в сверкающем золотистом платье до пят, с собранными в небрежный пучок длинными волосами. Она возникла перед ним, похожая на прекрасную мраморную статую. — А, это ты… — Косэй вздрогнул от неожиданности, выныривая из беспорядочных мыслей. — Такеши только что ушел за сцену. За прошедшие два года они втроем уже привыкли беседовать перед каждым выступлением — их нельзя было назвать друзьями, но и на разговор соперников это не походило. — Знаю. — Что будешь играть сегодня? — Увидишь. Косэю казалось, что Эми всегда как-то по особому на него смотрела, и сейчас, сейчас тоже, так, словно он — всегда на сцене, а она — всегда в зрительном зале. Между ними повисло неловкое молчание, без Такеши разговор не очень клеился: Косэй сам не умел вести беседу, а Эми почему-то упорно игнорировала его существование, упершись взглядом в дверь, ведущую к сцене. — А ты что будешь играть? — произнесла она будто с трудом. — «К Элизе». Эми недоуменно вскинула брови. — Она же совсем… простая. — Знаю, — мягко улыбнулся Косэй, опуская взгляд на партитуру. — Понимаешь, мне очень важно… ее сыграть. Их вновь окружила тишина. — На вот, — Косэй поднял взгляд на Эми, не глядя протягивающую ему что-то, — возьми. На удачу. Он осторожно забрал у нее маленький стеклянный шарик с цветком сакуры внутри и покрутил в пальцах. — С-спасибо… Наверное, — ответил совсем нерешительно. Эми в ответ вдруг презрительно хмыкнула и ушла прочь, даже не посмотрев напоследок. Косэй аккуратно спрятал шарик во внутренний карман пиджака и прислушался. За стеной раздались бурные аплодисменты. — Арима Косэй, готовьтесь. Он вздохнул и шагнул за дверь. Такеши доигрывал Шопена, четвертую балладу, опус номер двадцать пять, — как всегда блестяще, — и Косэй вслушивался, как ярко и резво льются со сцены полные юной, ослепительной радости звуки. Он играл самозабвенно и решительно, и в этой решительности Косэй завидовал ему. Решительности Косэю всегда не хватало. Они столкнулись за кулисами, когда Такеши уходил со сцены, и тот ободряюще хлопнул Косэя по плечу. Под софитами было привычно жарко, и когда Косэй сел за фортепиано, зал резко перестал шептаться, уставившись в одну лишь точку под ослепляющим светом, и от того воздух словно накалился в два раза сильнее. Он занес руки над клавишами и застыл на мгновение. «И все-таки…» А потом коснулся их со всей бессмысленной, безнадежной нежностью, на которую только был способен. «Я помню тебя — я помню тебя только такой: бесстрашной, и я не могу представить или поверить, что ты могла быть иной. Даже когда ты плакала, даже когда в бессилии опускала руки, держалась за меня, чтобы не упасть, — всегда, всегда была бесстрашной. Перед многотысячной толпой, перед переполненным зрительским залом ты не боялась казаться смешной или глупой, ты не боялась быть навязчивой, шумной, свирепой и не боялась быть слабой, и чтобы они, эти тысячи лиц, не решили, ты была и до последнего вздоха оставалась живой, забыв обо всем. Никто из нас не был достоин твоей любви, и потому — ты любила каждого из нас по-своему. Ты всегда смеялась надо мной, и вместе с тем верила в меня тогда, когда я сам в себя не верил. Ты улыбалась так часто, но все, что ты говорила, было серьезным, и оно навсегда отпечаталось в моем сердце. Ты схватила меня за руку и вытащила прямо сюда, под этот ослепительный свет, не оставив шанса ни отступить, ни отказаться, ты заставила меня почувствовать — и я должен был сказать тебе, и буду говорить, пока есть силы: Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Разве после всего этого — после всего, что было со мной, что было с нами, что ты подарила мне — я могу тебя отпустить? Разве могу дать тебе уйти? Но ты — ты никогда не позволяла никому говорить тебе, что делать, и ты ворвалась в мою жизнь, когда этого хотела, и ушла из нее без моего ведома, а я всего лишь дурак, который оказался не готов. Я люблю тебя. Я люблю тебя. И всегда, до самого последнего слова, до самой последней ноты, до последнего упавшего лепестка сакуры —  я люблю тебя». Он поднял голову от пианино, и зал взорвался аплодисментами, и он видел, что Хироко на втором ряду осторожно вытирает ладонью слезы. Эми выхватила Косэя сразу же, как только тот вернулся за кулисы, смотрела на него долго-долго в упор, не говоря ни слова, и только грудь ее вздымалась вверх-вниз. Наконец она открыла рот и произнесла на одном дыхании: — Это было… Красиво. А потом отвернулась и старательно вытерла глаза тыльной стороной ладони. — Спасибо, — негромко отозвался Косэй. Эми резким движением убрала прядь волос с лица. — Этот человек должен быть очень счастливым. — Что? — Человек, которому ты играл. Тот, кого любят так отчаянно… Так сильно, просто не может не быть безумно счастливым. Она смотрела ему в глаза, и Косэю казалось, что она видит все его сложные, спутанные, болезненные чувства и одним лишь взглядом превращает их в ровные, ясные ноты. — Ты ведь играл это для кого-то определенного? Эми Игава. Виртуозная семнадцатилетняя пианистка, победительница многочисленных конкурсов, талантливый музыкант. Прекрасная мраморная статуя. Сейчас — в эту самую секунду — она была такой непередаваемо живой, что сердце щемило, и между ними пропастью висело робкое, невысказанное, почти случайное. — Ну ты даешь, это было нереально круто! — Такеши выскочил из ниоткуда и хлопнул со всей силы Косэя по плечу, и в то же мгновение едва уловимая странная магия вокруг Эми испарилась словно по щелчку. Она развернулась, чтобы уйти, и только бросила в последний момент через плечо: — Ты ведь… Будешь на конкурсе в Европе? Мраморная статуя. Такеши отпустил наконец Косэя и проводил взглядом удаляющуюся спину Эми. — Интересно, она когда-нибудь скажет тебе, как думаешь? — задумчиво протянул. — Скажет что? Такеши посмотрел на Косэя так, будто тот сморозил даже не вопиющую глупость, а сказал что-то уж совершенно катастрофически нелепое. — Ты шутишь? — Шучу?.. Нет… Такеши хлопнул себя по лбу. — Мда. А ты и правда дуб дубом. Ветер срывал листья с деревьев, унося их прочь в пасмурное небо, и дождь со всей силы хлестал по пыльной земле, и в воздухе пахло весенней грозой. Косэй прятался под козырьком остановки, даже не надеясь на то, что автобус наконец приедет, и ему казалось, будто во всем мире остался только он один, и нет больше ничего и никого, все звуки и запахи утонули в этом потоке дождя, растворившем краски и образы, отрезавшим его от целой вселенной, оставившим его в глухом беспросветном одиночестве. Он повторял и повторял недавно разученную мелодию в голове, но музыка куда-то ускользала, утекая туда же, вместе с реками воды, и наконец Косэй остался маленьким незначительным пятнышком без мыслей и чувств посреди бушующей стихии. А потом — шорох и топот, и она раздвинула завесу, ворвалась к нему, и мир вернулся, и начали ездить машины, шуметь ветер, и засверкала молния. Эми оперлась рукой о стекло, пытаясь отдышаться, ее волосы повисли мокрыми нитками, закрывая лицо, и белый, покрытый множеством цветов сарафан прилип к телу. Косэй смотрел на нее с таким изумлением, будто она — невиданное чудо, единственный живой, дышащий человек в этой буре. Эми выпрямилась и только теперь заметила его, и тоже застыла в тихом изумлении. — О… Привет. Косэй очнулся и растерянно махнул ей рукой. Они стояли в молчании, время прибытия автобуса на табло бесконечно менялось, и с портфеля, который держала в руках Эми, стекала ручейками вода. — Ты уже выбрал, что будешь играть в Европе? — А? Не знаю пока, — честно признался Косэй, — Баха наверное. — Это все потому, что Германия? — рассмеялась Эми. — Я вот никак решить не могу. Учитель настаивает на Шуберте, а я… Хочу что-нибудь яркое, красивое… Так, чтобы сразу понятно было… Она вдруг повернулась к нему и уставилась прямо в лицо. — Из-за дождя такое чувство, будто мы одни во всей вселенной. И снова не осталось ничего, кроме — бессмысленной болтовни о предстоящем соревновании, глупых шуток, и все само и так спокойно вдруг ушло в разговор обо всем на свете, и Эми постоянно заправляла за ухо выбившуюся прядь. — Твой автобус, — вдруг сказала она. — Что? — Твой автобус, — повторила и улыбнулась так ослепительно ярко, и Косэй вдруг заметил, что дождь закончился, и солнце блестит и отражается бликами в открытых дверях автобуса. Он снял пиджак и протянул его Эми, та взяла осторожно: — Возьми, у тебя платье мокрое. Замерзнешь. Он смотрел на нее, сидящую на остановке, когда автобус набирал скорость. Чтобы доехать до спортивной школы, пришлось делать пересадку, и Косэй почти уехал в другую сторону. Он только что приехал от Хироко и теперь, рассеяно листая нотный сборник, краем глаза наблюдал, как Ватари пинает мяч. Тот вскоре устал и сел рядом, бесцеремонно заглядывая через плечо. — Ты чего такой унылый? — Я? Да… Конкурс скоро, вот и готовлюсь. — Косэй поправил очки и отложил ноты. — Слушай… Облака по небу плыли лениво-лениво, до последнего пытаясь устоять на месте. — У тебя бывало так, чтобы ты замечал вдруг что-то, что всегда было под боком? — В плане находил давно потерянные ключи что ли? — удивленно поинтересовался Ватари. — Да нет же, — Косэй недовольно качнул головой. — Я о том… Ты можешь говорить часами с человеком, с которым раньше казалось знаком и не был. — Ты что это, влюбился? — насмешливо оборвал его Ватари. — Что? Вовсе нет! — почти обиженно произнес Косэй и подпер щеки руками. — Не могу я влюбиться. Если бы влюбился, то… Получается… — он замолчал. Ватари посмотрел на него и сказал вот так просто: — Что бы ты там себе не думал, Каори бы хотела, чтобы ты был счастлив. Потом он подкатил к себе мяч и продолжил как ни в чем не бывало: — Лучше скажи, перед поездкой-то волнуешься? Круто, наверное, слетать в Европу… «Она любит читать стихи, когда у нее есть время, немножко рисует по старой памяти и знает много странных и ненужных фактов из биографий композиторов, которых мы играем. Любит смотреть на фотографии красивых зданий. Коллекционирует стеклянные шарики. Ей нравятся красивые вещи. Она обычно пишет длинные сообщения, но не звонит. Ты — любила все милое и вкусно поесть, гулять под звездным небом; читала прозу самых разных писателей, собирала почтовые конверты и всегда звонила мне в любое время ночи. Вы так не похожи, но так одинаково влюблены в свою музыку. А я? Я тоже влюблен? И я могу? Могу ли я любить тебя? Могу ли я любить её? Могу ли я любить… вас?» Германия встретила тяжелым туманом и витающей в воздухе моросью, от которой сразу же становилось ничего не видно в очках. Из окна маленькой отельной комнаты виднелся кусок старинного собора с высокими острыми шпилями и мощеная камнем улица, по которой сновали немцы в серых плащах. Косэй задернул шторы и перевел взгляд на лежащие на столе ноты. Идти репетировать не хотелось. Он забрал с вешалки куртку и вышел из номера в надежде, что на свежем воздухе мучавшие его глупые мысли улягутся и перестанут навязчиво стучаться каждый раз, стоило сесть за пианино. В коридоре у прозрачной двери, ведущей на пожарную лестницу, стояла Эми. — О, ты тоже здесь, — она непривычно тепло улыбнулась. Они обошли пешком весь исторический центр, и Эми рассказывала о средневековых королях и композиторах, о придворных художниках и органистах и о том, как возводились готические шпили высоких соборов. Они посетили каждый из них, который встретили на своем пути, и, разглядывая цветные витражи и внушительные длинные колонны, Косэй удивлялся тому, как много разных вещей она знает и еще немного тому, какая — какая она красивая. — Она похожа на тебя, — Косэй ткнул в белую мраморную женщину на площади. Эми повернулась и какое-то время разглядывала статую, прежде чем ответить: — Это потому, что я — злая и холодная? — она нахмурилась, и верхняя губка у нее недовольно дернулась. — Что? — Косэй страшно смутился и запаниковал. — Я не… Я не это имел в виду! В смысле… Совсем… А… — Ну конечно, — Эми скрестила руки и притворилась обиженной. — Так я тебе и верю. — А… Прости. Эми покосилась на него недоверчиво, а потом вдруг слегка рассмеялась и схватила за запястье. — Дурак, — она утащила его прочь от площади. «И я снова. Снова иду следом, не в силах сопротивляться. Снова это чувство. Снова». — Тебе клубничное или шоколадное? — А? — Косэй непонимающе посмотрел на Эми. — Мороженое, говорю, какое будешь? — она вздернула бровь. — Совсем дурак что ли? Плотные тучи наконец рассеялись, и закатное солнце сделало воздух чуть теплее, а город — чуть ярче. Пахло сиренью и еще какими-то цветами, голуби с громким урчанием искали мелкие зернышки между камнями, и везде, везде наконец воцарилась весна, и они ели мороженое, сидя на лавочке перед старинным дворцом, и Косэю смутно хотелось сказать что-то, и он ловил на себе временами выжидающий взгляд Эми, и все никак не мог понять, что же хочет сам от себя и от нее. — Я тут… — А? — Ну… Спасибо, что… Эми уставилась на него, почти не мигая. — Спасибо, что дружишь со мной. — О… Да… Да ладно, — она как-то странно передернула плечами. Они попрощались у дверей номера в странной неловкости. В берлинской филармонии было непривычно холодно, и Косэй успел порядочно замерзнуть, пока ждал своей очереди. Он почти не волновался — волнение ушло на дорогу до концертного зала, и теперь, стоя в зале ожидания и раз за разом повторяя ноты, Косэй чувствовал себя непривычно спокойно, словно ему предстояло выступать не на главном международном конкурсе, а в концертном зале Това. Он заметил Эми краем глаза, на ней было новое зеленое платье, и он едва успел оторваться от листов, чтобы произнести: — Эми, я… Она вдруг как-то вспыхнула и ускорила шаг. Косэй удивленно проводил ее взглядом. — Что это с ней? — Не знаю, с самого утра какая-то злая, — задумчиво отозвался Такеши. «Я лишь хотел… Удачи тебе». Косэй отложил ноты и уставился на экран. — Бетховен, соната номер двадцать три «Аппассионата», опус пятьдесят семь. Я играл ее однажды. «Такая знакомая мне мелодия. Такая знакомая, но в твоем исполнении такая… Эти звуки. Они так яростны, и ты словно кричишь, взываешь к кому-то, требуешь — посмотри сюда, я здесь, посмотри на меня. Смотри на меня. Смотри на меня! То, как ты ударяешь по клавишам, то, как ты взмахиваешь руками, твои поза и осанка, даже твой взгляд — они полны отчаянной, страстной, умоляющей ярости. Смотри на меня! Звуки — как вспышки молнии на темном небе, далекие, но бьющие точно в цель, как глухие раскаты грома, которые только обманывают своей мягкостью, и ты сама вся — бушующий ураган, сносящий все на своем пути. Не смей, даже не думай на меня не смотреть! Ты требуешь и кричишь, и ты готова смести с лица земли того, кого… Кого так сильно любишь. Твои пальцы порхают по клавишам с невероятной скоростью, и ты клянешься, ты обещаешь уничтожить все на своем пути, и его — его особенно. Так кого же ты так бессмысленно и безнадежно обвиняешь? Кого так сильно, так бесконечно ненавидишь или… И любишь прямо сейчас? И почему, почему ты так безумно и яростно прекрасна?» Она выскочила со сцены под громовые аплодисменты вся мокрая и раскрасневшееся и, подлетела к Косэю. Тот неловко спрятал руки за спину. — Это было так… — он на секунду задумался. — Не хотел бы я быть на месте того, кого ты пытаешься так яростно растоптать, — усмехнулся. В следующую секунду щеку закололо от сильной пощечины, и Косэй от неожиданности не смог выдавить ни слова. — Какой же… Какой же ты непроходимый дурак! — в сердцах выпалила Эми и убежала прочь. Лето выдалось невыносимо душным, и даже находясь на улице в одной футболке, Косэй умудрялся насквозь пропотеть. Говорить было лениво, и они с Цубаки просто сидели на лавочке, прячась в тени огромного дерева и поедая лимонное мороженое. — Ты как в воду опущенный, — сказала вдруг Цубаки. Косэй передернул плечами. — Как дела у Эми? — Ну… Мы как-то не особенно общались в последнее время… — Она тебе нравится? — Что? — Эми. Она тебе нравится? — терпеливо повторила Цубаки и, не дождавшись реакции, насупилась. Она некоторое время молча буравила Косэя взглядом, а затем подскочила и ощутимо ударила носком ноги. — Ай, да ты чего! — Косэй схватился за коленку. — Знаешь, что бы сказала Каори, если бы увидела тебя сейчас?! — Цубаки обрушилась на него со всем возмущением, на которое была способна. — Что ты — конченый дурак и идиот! «Дурак. Так ты сказала? Непроходимый дурак». — Думаешь, ей надо было, чтобы ты сидел и по ней нюни распускал?! Она так пыталась тебя заставить действовать, а ты берешь и портишь все ее старания!! Косэй смотрел на Цубаки, раскрасневшуюся от ярости, и молчал, и она, не в силах продолжить говорить, хватала ртом воздух, и в бессильной досаде хотела было уйти — Косэй схватил ее за руку и крепко обнял. В полуденной духоте особенно слышно раздавалось стрекотание цикад. — Ты все еще не выбрал, что будешь играть? Косэй пожал плечами. Его душило неприятное, тяжелое чувство вины, и казалось, что любое произведение, любая сыгранная нота тотчас же станет предательством, и тогда… Тогда все рухнет. «Прости меня». Хироко села за пианино и принялась тихо наигрывать десятый вальс Шопена. Звуки, вылетавшие из-под ее пальцев, были мягкие, теплые, заботливые, вызывавшие ассоциации с маленьким глупым котеночком, и вся комната от ее игры согревалась и навевала воспоминания о каком-то далеком утраченном детском счастье. — Я же знаю, о чем ты думаешь, — Хироко заиграла чуть громче. — Позволил себе отпустить и застыл на месте. Уже два года топчешься, и все никак не можешь шагнуть вперед. Потому что думаешь, что если сделаешь шаг — то потеряешь ее навсегда. Забудешь все, что было. — Хироко перестала играть и подошла к Косэю. Она силой заставила его поднять голову. — Только это неправда. Потому что даже попрощавшись, Каори навсегда останется с тобой. Подобно тому, как в каждом твоем жесте осталась Саки… Каори всегда будет в каждой твоей сыгранной ноте. Хироко улыбнулась. — Мы все собраны из людей, однажды изменивших нашу жизнь. И пока мы живем дальше, они продолжают оставаться с нами, — она ткнула Косэю в грудь. — Но только… Я лишь… — его голос дрожал. — Я не успел сказать ей… — Ну, еще не поздно. Сделай то, что умеешь лучше всего, — Хироко сжала его руку. «Сыграй. Что я хочу тебе сказать? Как я хочу это сказать? Ты ведь… Ты ведь услышишь меня?» Хироко ласково вытерла его лицо и заставила подняться. — Найдем тебе что-нибудь красивое, — она взяла нотный сборник с верхней полки шкафа. — Даже если ты впустишь новых людей в свое сердце, те, кто уже есть там, никогда не уйдут. «Впервые в жизни я знаю, что хочу тебе сказать. Только услышь меня. Пожалуйста. Услышь меня». — Семнадцатая соната Бетховена, часть третья? — Уверен, он блестяще ее сыграет. — Опять займет первое место? — Ну, это же Арима. «Миазоно Каори. Талантливая скрипачка. Вспыльчивая, вздорная, вредная, капризная, злая, обманщица, своенравная и упрямая, вечно ты хочешь, чтобы все крутились вокруг тебя. Ты — ярче самого солнца. Ты и есть само солнце: ослепляющее, ласковое, теплое, далекое и недостижимое, полное радости и безрассудного счастья, очаровательной детской глупости и взрослой мудрости. Ты читала взахлеб и обожала вставлять в речь цитаты из любимых книг, гуляла в хорошую погоду вдоль реки, восхищалась Шопеном, сидела в дождь у окна и любовалась на то, как капли воды стекают по стеклу. Я правда не знаю твой любимый цвет, наверное, розовый? Какая разница. Ты обожала животных и терпеть не могла, когда кто-то опускал руки. И я — я любил тебя. Я люблю тебя до сих пор. Что бы я ни делал, я не могу прекратить любить тебя. Ты — весенний ветер, то нежно треплющий волосы, то срывающий лепестки сакуры. Позволишь ли ты мне идти дальше без тебя? Останешься ли ты рядом со мной? Прости меня, что не могу навечно остаться там, где мы были вместе. Но — хотя я не имею права просить — будь рядом со мной. Пожалуйста, будь рядом со мной. В конце концов, вы ведь так не похожи. Эми Игава, звезда музыкальных конкурсов. Холодная, колючая, непримиримая, под ее взглядом страшно оступиться и страшно отступить. Она — бешеный вихрь, отрезающий меня стеной дождя от остального мира. Она знает так много всяких вещей, от архитектуры до европейской поэзии. Любит мятное мороженое. Немножко умеет танцевать. Всегда сидит на одной и той же лавочке в парке. Разве я могу просить ее быть рядом со мной? И все же: пожалуйста. Я ведь… Тоже люблю ее. Пожалуйста, будьте со мной, пока я пытаюсь идти. Вы обе — такие разные, но так похожи в своей непримиримой решительности. И я вас люблю. Люблю». Они молчали всю дорогу остановки. Эми нерешительно остановилась перед ним, обдумывая что-то, а Косэй, задрав голову, уставился на бесконечно синее небо. — Эй, Эми… — А? Он наклонился и аккуратно коснулся ее губ. — На удачу. Звезды над их головой сияли особенно ярко.