Возвращайся ко мне всегда

Чуя воспринимает Дазая как само собой разумеющееся. Воспринимает с того момента, как первый раз посмотрел в его карие, надменно смеющиеся глаза. Чуя думает, что так будет всю их короткую жизнь ровно до того момента, пока кто-то из них не умрет: в мафии долго не живут. Но даже так смерть кажется чем-то далеким, недостижимым, малореальным. Чуя не задумывается, — ни на одну чертову долю секунды — что Дазай принадлежит тому виду людей, которых невозможно удержать рядом с собой или просто удержать — где бы то ни было. Дазай воспринимает Чую как нечто временное. Воспринимает с того момента, как первый раз увидел в его голубых глазах смелый вызов ему и всему миру одновременно. Дазай более чем уверен, что рано или поздно их пути разойдутся, а еще уверен, что Чуя будет надеяться на «поздно», если варианта «никогда» нет. Объяснять ему — Чуе — ничего не хочется, поэтому Дазай и не объясняет, что надевать на него ошейник верной собачонки и сажать на цепь — бесполезно. Ни одна цепь не удержит его, если он захочет уйти. Они не говорят об этом вслух. Чуя наивно полагает, что Дазай никуда никогда не уйдет не только из мафии, но и от него, потому что они вроде как вместе. Но это не точно. Они просто выполняют вместе все задания, теснятся в узких переулках, борясь с неистовым желанием. Просто приходят друг к другу в спальню, даря незабываемые ночи и мгновения безграничного счастья вперемешку с неукротимым чувством принадлежности. Просто иногда — в особые дни, которые сами выбирают — приносят кофе в постель друг другу. Просто делают вид, что обоим все равно, но каждый раз спасают друг друга, вытаскивая из самых безвыходных ситуаций и не позволяя умереть. Просто поздними дождливыми вечерами пьют вино, порой — как бы случайно, как невзначай — делясь тем, что обычные люди называют «сокровенным». Дазай слишком уверен, что для Чуи это все не важно, потому что они совсем не вместе и то, что между ними происходит, называется свободными отношениями. Но это не точно. Они выходят во все рейды вместе, просто потому что так распоряжается Мори Огай. Они спят вместе, просто потому что так проще — секс без обязательств. Просто иногда они решают отблагодарить друг друга и поэтому заваривают самый лучший кофе друг для друга по утрам. Они спасают друг друга, просто потому что «Двойной черный» — самый разрушительный и самый прекрасный дуэт, который когда-либо видел мир мафии, и потеря таких, как они, будет чудовищной. А еще порой вечером хочется просто напиться, но лучше всего это делать, конечно же, в компании. У пьяных язык обычно развязывается, но это ничего, ведь они никогда не выдадут то, что другой наговорит. — Захвати чего-нибудь выпить, — просит Дазай и про себя добавляет «когда будешь идти ко мне». Чуя усмехается, посылает Дазая на всем известные три буквы и уверяет, что приходить он не собирается, потому что «слишком много чести», но они оба знают, что вот так пособачиться почти как семейная пара, прожившая в браке не меньше сорока лет, это чуть ли не святое для Накахары, поэтому Осаму всего лишь иногда — по настроению — подкидывает ему поводы покричать. Чуя, конечно, благодарен ему за это. И это тоже не произносится вслух. Они в целом редко когда произносят вслух подобные вещи: о том, как благодарны друг другу, и о том, как сильно на самом деле привязаны друг к другу. Если вдаваться в подробности их личной жизни, то они вообще не говорят подобных слов. — Красное сухое, — и Чуя ставит бутылку вина на журнальный столик перед Дазаем, старательно делая вид, что не замечает самодовольную ухмылку на лице Осаму, чтобы лишний раз не сорваться, потому что сейчас почему-то совсем не хочется кричать и ставить на уши всех соседей. — Кто-то кажется говорил, что не придет, — беззлобно смеется Дазай в ответ и берет в руки бутылку, начиная придирчиво изучать этикетку. — Рот свой захлопни! — резко откликается Накахара и демонстративно отворачивается в другую сторону, внимательно рассматривая картину на стене. Он видел эту картину тысячу — миллион — раз, но лишь сейчас начинает досконально рассматривать каждую ее деталь, не обращая внимания на то, что в спальне Дазая включена только прикроватная лампочка. — Что от тебя хотел Мори? — спрашивает Чуя, когда понимает, что в картине нет ничего интересного и что Дазай уже успел вытащить два прозрачных бокала и разлить вино. — А что? — уклончиво отвечает Дазай вопросом на вопрос, прекрасно зная, что это выводит Накахару из себя. И только Чуя хочет отмахнуться банальным и лживым «ничего», как Осаму выдает: — Просто предложил переспать с ним, — и пожимает плечами, оставляя Чую в легком — или не очень — замешательстве, с широко распахнутыми глазами и абсолютным непониманием только что сказанного. — Что? — коротко спрашивает Накахара, начиная осознавать, что Дазаю просто взбрело в голову поиздеваться над ним — ничего больше — но все равно, сжимая руки в кулаки, остервенело злится на Осаму и хочет врезать по его наглой, самоуверенной усмешке. Вместо этого Чуя просто разворачивается и идет к выходу из комнаты, пропуская мимо ушей провокационный вопрос Дазая «Ты что, ревнуешь?». Чуя резко открывает дверь нараспашку и переступает порог; Дазай хватает его за запястье, вмиг оказавшись рядом с Накахарой, и возвращает обратно в комнату, ногой захлопнув дверь. — Извини, — в самое ухо шепчет Дазай. — Не мог упустить момента заставить тебя поревновать, потому что ты слишком прекрасен в своей безумной ярости и ревности. — И кусает-целует напарника в шею, оставляя следы сначала от укуса, потом — от засоса. Чуя думает, что это своеобразное признание; Дазай уверен, что это способ соблазнить. Дазай не замечает или не хочет замечать того, что Чуя в своей наивности оказывается прав.

***

После смерти Сакуноске Оды Дазай становится сам не свой. Слишком нервный, слишком дерганый, слишком сосредоточенный и слишком серьезный. Чуя не привык видеть его таким. Не сразу, но он пытается выяснить причину, при этом делая вид, что его совершенно не заботит состояние напарника. Сначала диалогом, потом — с помощью алкоголя, но Дазай либо не напивается вообще, либо напивается, но все равно молчит, и Чуя не может вытянуть из него ни слова. И тогда начинает обнимать, целовать, ласкать: Дазай отвечает, беря инициативу в свои руки, и они оба отдаются друг другу целиком, полностью, без остатка. Но что-то идет не так. Чуя чувствует это. Ощущает чуть ли не физически, но поделать с этим ничего не может. Дазай отдаляется. А потом и уходит вовсе. Стрелки на часах показывают час ночи восемнадцать минут; Чуя стоит у окна и смотрит сверху вниз на пустующую улицу, изредка поднимая глаза на виднеющиеся вдали многоэтажки, где в нескольких окнах все еще зажжен свет. Дверь в спальню Дазая была закрыта на ключ, он сам не возвращался сегодня — об этом ему сообщает Мори, когда Чуя готов уже выбить дверь в комнату напарника, а Огай так (не)кстати проходит мимо. Мори загадочно улыбается ему и приглашает к себе «если что». Чуя не реагирует на эти слова ровным счетом никак и злой возвращается к себе. Дазай выходит из штаб-квартиры Портовой мафии, когда на часах уже час ночи пятьдесят одна минута. Он останавливается практически под окном спальни Накахары, но не поворачивается, не поднимает головы и не смотрит на стоящего у окна напарника. Чуя наблюдает за ним, думая или глупо надеясь, что Дазай об этом не знает. Но Дазай, конечно же, все знает, просто не спешит повернуться, встретиться с ним глазами и сказать молчаливое «прощай». Сердце Чуи отдает один гулкий удар и останавливается: они смотрят друг другу в глаза, и им обоим кажется, что время прекращает свой ход. Они смотрят друг другу в глаза, не в состоянии отвернуться. Дазай молча прощается, и он сам думает, что у него получается это с легкостью. Чуя молча просит его остаться, и он сам понимает, что по сердцу идет огромная трещина. Когда Дазай, наконец, слабо улыбнувшись уголками губ, все-таки уходит, Чуя понимает, что так могут уходить только те, кто больше никогда не вернется.

***

Дазай садится в свою личную машину и нажимает на газ. Ему на телефон приходит сообщение от «Мистера Модная Шляпа», но Осаму не торопится его прочитать, сначала доезжая до перекрестка и останавливаясь на красном сигнале светофора.

«Я приду завтра ночью»

Дазай долго смотрит на четыре простых слова, перечитывая их снова и снова, но так и не отвечая на сообщение. Он не спешит возобновить движение, когда на светофоре загорается зеленый, и все еще держит в руках телефон с уже погасшим экраном.

«Удалить?» «Да» — «Нет» «Нет»

Дазай давит на газ.

***

Чуя ждет ответа пятнадцать минут. Полчаса. Час. Экран телефона не загорается, и не слышно звукового оповещения. Дазай не ответит. Чуя стягивает с себя пиджак, открывает бутылку вина и делает несколько больших глотков прямо из горла, а потом уверенно идет к спальне Мори Огая. Мори лишь довольно усмехается, будто бы заранее знал, что Накахара придет к нему, поэтому без лишних слов впускает к себе и сразу же настойчиво целует его губы, повалив для начала на кровать. Но как бы сильно ни хотелось Чуе раствориться, забыться, исчезнуть, рядом с Мори это сделать не получается, потому что с Дазаем все было не так. И пусть Дазай, как и Мори, не отличается особой нежностью, он знал — и знает — как свести Накахару с ума одними только прикосновениями. Мори так не сумеет, хотя Чуя убеждает себя, что он «на седьмом небе от счастья», мысленно все равно представляя на месте Огая совершенно другого человека. Мори в этом убедить получается почти что наверняка, хотя это не точно. Себя — нет. И это точно.

***

Дазай припарковывает машину около жилого дома, где снимает квартиру «на время». Он открывает дверь, заходит внутрь и, не разуваясь, идет на кухню. Дазай достает из кармана телефон, и первое, что высвечивается — это уже прочитанное сообщение от «Мистера Модная Шляпа». Осаму улыбается уголками губ и набирает короткий ответ:

«Я буду ждать»

Отправляет он это сообщение только месяц спустя.

***

— Я думал, что ты не вернёшься, — глухо произносит Чуя, даже не поворачиваясь в сторону только что вошедшего в его спальню Дазая. Он точно знает, что это Дазай, потому что его шаги он узнает из тысячи. — О чём ты? — Дазай упорно делает вид, что не понимает, к чему ведет его (бывший) напарник. Неважно, что прошло уже больше месяца; неважно, что Чуя почти смог смириться с тем, что «Двойного черного» больше нет; неважно, что сообщение, написанное еще чертов месяц назад, приходит буквально час или два назад. — Я видел, как ты уходил, — проходит несколько нестерпимо долгих секунд, прежде чем Чуя отвечает. — Как человек, который не собирается возвращаться. Дазай молчит, потому что Накахара прав. И всегда был прав. Когда думал, что между ними что-то (непонятно) большее, чем просто секс без обязательств. Когда уверял их обоих, пусть и мысленно, в том, что слова, которые шептал Дазай, не просто способ в очередной раз затащить Чую в постель. Когда только что сказал, что Дазай не собирался возвращаться. Этот мелкий вспыльчивый придурок всегда был прав. Но Дазай никогда не позволит так думать этому мелкому вспыльчивому придурку. — И ты поверил? — спрашивает Осаму, подходя совсем близко к Накахаре, но в этот раз не смея прикоснуться к нему. — Поверил, что я больше не вернусь? Чуя выглядит немного потерянным: он не знает, что отвечать и как себя вести, потому что в одну и ту же секунду хочется Дазая ударить и впиться губами в его губы. Он не знает, что из этого лучше сделать в первую очередь. — Не беси меня, — неохотно откликается Чуя, пытаясь придать своему голосу больше раздраженности, но выходит совсем неубедительно и неуверенно, и он отворачивается от Дазая, а потом тихо, очень-очень тихо добавляет: — Я всегда тебе верю. Дазай слышит, но притворяется, что нет. Дазай приобнимает Чую за плечи, и Чуя делает глубокий вдох. — Ты можешь уходить столько, сколько тебе влезет, — сквозь плотно сжатые зубы хрипло шепчет Накахара. — Но всегда возвращайся ко мне, чертов суицидник! — и, резко развернувшись, бьет Осаму прямо в челюсть, разбивая губу. — Только если ты согласишься совершить со мной двойной суицид, — с улыбкой отвечает Дазай, пальцем стирая кровь. Чуя слышит в его голосе нотки того, что называют извинениями, но он все равно еще не уверен, что это правда, потому что Дазай не умеет извиняться. — Только если лет через тридцать, — парирует Накахара и все-таки впивается в его губы.