Andante y vivo

Обожание. Восторг. Восхищение. Чувства, неизменно вызываемые приглашением на званый ужин Ганнибала Лектера. Одна-единственная маленькая записка — изящные буквы на дорогой бумаге, пропахшей таким же дорогим парфюмом, — и вы уже замираете в предвкушении, проводя языком по пересохшим губам, мечтательно закрывая глаза. Званый ужин у Ганнибала Лектера — честь, оказываемая не каждому. Мелодичный звон столовых приборов, благородный блеск бокалов, наполняемых изысканным вином, горящие свечи — чуть старомодно, но неизменно: неверные блики, мерцающие отражения, дрожание жёлтого пламени на красном фоне — всё создаёт атмосферу, ощутить которую можно лишь здесь. Званый ужин у Ганнибала Лектера — это традиция. Ганнибал никогда не изменяет своим традициям. Даже переезд в другую страну, даже международный розыск, даже смена имени и собственная блестяще сыгранная смерть не заставят его это сделать — разве найдется сила, способная уничтожить шедевр? Способная помешать созданию произведения искусства? Способная нарушить его замысел? Приглушенное освещение, изящно украшенный зал. Ослепительные женщины в прекрасных платьях — грациозные фигуры, красивые лица, нежные руки, обтянутые тончайшим атласом. Мужчины в дорогих костюмах — запонки из золота и серебра, до блеска начищенные ботинки, идеальные стрелки на брюках. Великолепие. Чистейшая роскошь. Но стоит всмотреться чуть ближе — и в белоснежных улыбках проступает фальшь, ровные зубы скалятся зловеще и неестественно, глаза светятся пустотой в мерцающем полумраке зала. Стоит всмотреться — и красота превращается в маску. И Ганнибал упивается этим. Уилл стоит в темноте за дверью, скрытый от посторонних глаз, и наблюдает — внимательно, неотрывно. Руки его скрещены на груди, между бровями залегла морщинка, глаза недобро поблескивают за стеклами очков. Ему не нравится. Ему хватило одного взгляда, чтобы понять: все происходящее — насквозь фальшиво, в голосах гостей — ни единой чистой ноты, и каждое движение пропитано неискренностью с примесью единственного правдивого чувства — вопиющего, безграничного самодовольства. Уилл кривит губы в усмешке и тянется к узлу на гастуке — очень душно, тяжело дышать. Ганнибал выбрал ему, кажется, самый неудобный костюм в мире — слишком узкие брюки, слишком жёсткий пиджак, слишком облегающая рубашка. Слишком резкий одеколон. Слишком тесные туфли. Слишком. Уилл судорожно вздыхает, ослабив галстук, и продолжает смотреть в зал. Взгляд его прикован только к Ганнибалу — всё остальное ему безразлично настолько, насколько вообще может быть безразлично. Ганнибал — всегда самая важная и самая значимая персона на таких приёмах. Даже если эти приёмы устраивает он сам. Уилл следит, как доктор Лектер — учтивый и обходительный до тошноты — подаёт руку какой-то даме в пышном зелёном платье, склоняется, целует её пальцы, потом поднимает голову и улыбается самой очаровательной своей улыбкой, обозначенной только слегка искривлённой линией губ. Уилл наблюдает, как доктор Лектер лавирует между гостями, предлагая изысканные блюда, отпускает изящные комплименты, снова улыбается, целует протянутые ему руки. Уилл смотрит, как Ганнибал под восторженные аплодисменты подходит к роялю, возвышающемуся на подиуме в самом центре зала, грациозно кланяется публике, грациозно садится, грациозно кладет тонкие пальцы на гладкие клавиши. Доктор Лектер грациозен всегда. Уилл замирает в ожидании — зал замирает тоже. Музыка Ганнибала — ещё одно произведение искусства, настоящий шедевр. Музыка Ганнибала неотделима от него самого, она — его продолжение, его суть, и неважно, играет он Баха, Бетховена или же собственную историю. Длинные пальцы любовно поглаживают клавиши, перебегая с одной на другую, нежно касаются мягкими подушечками, извлекая совершенный звук. Зал безмолвен — зал жадно внемлет, впитывает мелодию, принимает в себя. Уилл безмолвен тоже — он смотрит завороженно, не смея моргнуть, словно боясь, что видение растворится в воздухе, как мираж, бесплотное и обманчивое. Уилл смотрит только на Ганнибала. Слушает его. И в волшебных, гипнотизирующих, плавных звуках не слышит ничего, кроме фальши. Ганнибал Лектер умеет лгать — и делает это виртуозно. Так же, как и распознает любую ложь. Так же, как и наслаждается ею. Его имя сейчас — фальшивое (Уиллу не хочется его даже помнить), его личность — фальшивая, но сам он всегда настоящий, особенно если надевает маску — благодаря маскам истина проступает ярче и отчётливее, резче, контрастнее. Уилл видит это, видит, каков его замысел, видит его всего, без остатка, без слепых пятен. Стоит в темноте и зло усмехается собственным мыслям. *** Вечер заканчивается с последним аккордом, с последней нотой из-под пальцев Ганнибала. Блистательные гости расходятся, скалятся напоследок, довольно прикрывая глаза, благодарят за великолепный ужин. Ужин и правда великолепный. Знал бы хоть кто-нибудь то, что знает Уилл, захотелось бы этому кому-то немедленно очистить желудок? Выблевать все, что успел проглотить, улыбаясь между делом прекрасным дамам и обаятельному хозяину? Вытащить из себя внутренности и промыть в туалете под ледяной водой, пока никто не видит? Уилл всегда мечтал узнать ответ. Ганнибал в холле — провожает гостей, рассыпаясь в последних комплиментах. В отзвуках невнятного шума — шуршании платьев, обрывках разговоров, серебристых учтивых смешках — отчётливо слышится единственная фраза: — Доброй ночи, мистер… позвольте попросить вашу визитку? Уилл усмехается. Прекрасно известно, зачем Ганнибалу эта визитка. Стягивая неудобный пиджак и развязывая давящий галстук, Уилл медленно выходит из своего укрытия, из темноты — в полумрак зала, осматриваясь вокруг, внимательным взглядом ловя каждую деталь. Недоеденные канапе на тарелках, шпажки, рассыпанные по полу, блестящие обертки, коктейльные палочки… Недовольство застывает на его лице. Ему никогда, похоже, не понять отчаянной страсти Ганнибала к этим торжественным, пышным приемам. Если только они — не удачный повод попрактиковаться в умении создавать шедевры кулинарии из человеческого мяса. Отточить это умение до немыслимой остроты. Как и умение убивать. Ганнибал возвращается в зал с довольной улыбкой на губах. — Уилл, — произносит он. В голосе звучит притворное удивление. — Не видел тебя на ужине. Что-то не так? Уилл обходит его по кругу, останавливаясь возле рояля. — Все просто чудесно, — цедит сквозь зубы. — Прекрасно. Замечательно. Ганнибал смотрит ему в лицо — спокойно, изучающе. У него странные глаза, светло-карие с золотистым ободком вокруг зрачков. Уиллу всегда нравилось, как мерцают в них отражения — блики от пламени свечей. — Мы похожи, Уилл, — произносит Ганнибал, не отрывая взгляда. — Даже больше, мы — одно целое. Это даёт тебе возможность обмануть меня. И наоборот. Он делает шаг вперёд, и Уилл невольно отступает, почти упираясь в крышку рояля. — Но не сейчас, — жёстко добавляет Ганнибал. Под его взглядом неловко, хочется отвести глаза в сторону, опустить веки, не видеть его хищного лица, вообще ничего не видеть. Сдаться. Так, как было давно, когда Уилл болезненно избегал прямых зрительных контактов: «Слишком белые белки, слишком красные сосуды, это отвлекает». Теперь всё иначе. — Твои званые ужины. Еда, словно из самого дорогого ресторана города. Твои улыбки, комплименты, восхищения. Твоя музыка, — шипит Уилл, и голос его срывается, переходя в хриплый шепот. — Зачем, если гости — фальшивка. Ни единого правдивого взгляда. Движения. Слова. Ты сам — такой же на этих приёмах. Все, что ты говоришь, — фальшь. Ты звучишь как фальшивая нота, когда ты с ними. Ты звучишь по-другому, когда ты со мной. И наша проклятая связь не даёт мне распознать твою ложь в отношении ко мне. — Тебя это раздражает? — скалится Ганнибал, как настоящий хищник — сходство это усиливается из-за выступающих верхних клыков. — Заставляет ревновать? — Меня нервирует, — раздраженно бросает Уилл в ответ, — что я слишком часто не могу понять, лжёшь ты мне или нет. Ганнибал молчит, замерев в двух шагах от него. Смотрит пристально, не моргая — Уилл теперь легко выдерживает этот взгляд. Никакой неловкости. Никаких сомнений. Никаких дилемм. Он уже давно во тьме, и ему не страшно. — Иногда ложь несёт в себе больше правды, чем истина. И уж точно больше правдивых эмоций, — наконец говорит Ганнибал. — Я никогда не лгал тебе, Уилл. Мои званые ужины — часть игры. Часть охоты. Под масками лучше видно, кто… вкуснее. Ладонь его ложится на лицо Уилла, поглаживает щёку, зарываясь в колючую щетину. Ганнибал делает ещё один шаг, потом ещё, сокращая расстояние, ближе и ближе, пока ткань его пиджака не касается рубашки Уилла, пока их дыхания не смешиваются в одно. Уилл отстраняется, подавшись назад, чувствуя, как крышка рояля врезается в тело. — Ты не фарфоровая чашка, Уилл. Ты — уже освободившаяся из кокона бабочка. Представление об идеальном. Моё имаго, — шепчет Ганнибал ему в губы. — Что мне сделать, чтобы ты убедился в этом? Чего ты хочешь? Дыхание Ганнибала слишком горячее, вокруг слишком пряно от его одеколона, и чёртовы брюки слишком узкие — Уилл чувствует, что в них уже тесно, и ему это кажется странным. Всего на миг. — Я хочу узнать, — говорит он хрипло, не отводя взгляда от глаз напротив, — как звучит настоящий Ганнибал Лектер. Пауза. Ганнибал молчит, улыбаясь, и Уилл скалит зубы в ответ. — Хочу, чтобы в мелодии, принадлежащей нам двоим, — продолжает он, вцепляясь в пиджак Ганнибала, — ни одна нота не была фальшивой. Ещё мгновение напряжённой тишины — и Ганнибал целует его в губы, ломая последнюю преграду. Длинные пальцы расстегивают маленькие пуговицы на рубашке, скользят по тонкой материи, касаются кожи, и Уилл невольно вздрагивает, когда мягкие подушечки почти невесомо обводят длинный шрам на животе. — Что ты… делаешь… — шепчет он хрипло, когда Ганнибал опускается перед ним на колени и, потянув зубами, расстёгивает молнию у него на брюках. — Я хочу, чтобы ты доверял мне, — говорит доктор Лектер, сжимая возбужденную плоть Уилла через ткань, — как я доверяю тебе. То, что я делаю, — доказательство этого. — Твоё доверие — такое же, как твоё прощение? — произносит Уилл, и дыхание у него перехватывает, потому что Ганнибал высвобождает его член и касается влажным языком головки, обводя по кругу. — Полное и безоговорочное, — кивает он, прежде чем член Уилла оказывается у него во рту целиком — глубоко, до самого основания. Уилл впивается пальцами в крышку рояля, запрокинув голову, и не видит, как Ганнибал смотрит на него снизу вверх — жадно, жаждуще — и тянется свободной рукой к своей ширинке. Во рту у Ганнибала жарко и хорошо, и это совершенно точно не повод сдерживать стоны, контролировать эмоции, помнить, как дышать. Уилл не думает уже ни о фальши, ни о доверии — в голове не остаётся мыслей, когда податливое горло сдавливает головку и тёплый язык ласкает по всей длине в унисон с ритмичными движениями. Ганнибал выпускает его изо рта почти полностью, задержавшись на самом конце, обхватив губами, чувствительно касаясь языком, и с губ Уилла слетает хриплый, отчаянный стон — эта нота звучит как имя: — Ганнибал… — Ты хочешь не этого, — шепчет Ганнибал в ответ, поднимаясь с колен, прижимаясь всем телом — так, что его горячий и твердый член упирается Уиллу в живот. — Разве не так? Уилл впивается пальцами ему в плечи, зубами — в губы, чувствуя языком свой вкус у него во рту. — Я хочу, — произносит он в коротких перерывах между поцелуями, — чтобы мое имя звучало в тебе. Ганнибал осторожно трогает подушечками пальцев его лицо — закрытые глаза, выступающие скулы, тонкие губы. Гладит высокий чистый лоб, перебирает тёмные кудри, обводит ровный ряд зубов, словно пробуя их остроту. Снова целует в губы, вжимаясь в него сильнее, их члены касаются друг друга, и Уилл не может удержаться от того, чтобы не податься навстречу. — Уилл… — тихо стонет Ганнибал ему в рот — это звучит так откровенно, так доверительно, словно обещание или клятва, данная на крови, — и кажется, что так оно и есть на самом деле. Ганнибал тяжелее и выше, но это не мешает Уиллу заставить его слегка отстраниться, разорвать длинный поцелуй, восстанавливая сбитое дыхание. Ганнибал тянется языком к его уху, лаская самым кончиком тонкий хрящик, и Уилл обнимает его за талию, накрывая ладонью свой и его члены, задавая неспешный ритм. Ганнибал выгибается ему навстречу — непроизвольно, рефлекторно, и его открытость абсолютна до откровенности, практически до пошлости — Уилл никогда не видел его настолько настоящим, настолько искренним. Растрепавшиеся светлые волосы, полуопущенные веки, широко раскрытые губы, венка, пульсирующая на шее, — в неё хочется вцепиться, разорвать, почувствовать, как расходятся под зубами мышцы, как хлещет кровь, как… — Уилл… — вырывается из горла Ганнибала — и это звучит правдиво. И это звучит как музыка, которую исполняют только для одного человека. Ни единой фальшивой ноты. Совершенная истина. Они кончают вместе — долго, не отрываясь друг от друга, и Уилл откидывается на крышку рояля — тяжело дыша, судорожно хватая ртом воздух, все ещё не в состоянии прийти в себе после оргазма. После неприкрытых, чистых эмоций. На отполированной твёрдой поверхности жёстко и неудобно, но его это сейчас волнует меньше всего. Ганнибал проводит пальцем по его животу, размазывая сперму и тут же слизывая языком. — Уилл. Ты доверяешь мне? Уилл кивает, даже не пытаясь увидеть, как жёстко и холодно горят в полумраке глаза Ганнибала.