Когда душа не на месте

— Такао, какого черта? — шипит Мияджи, и Такао наконец отлипает от Мидоримы. — Не при всей же команде, твою ж мать! — Это же просто подбадривающие обнимашки, — Такао нагло смотрит в глаза Мияджи и почти не врёт. Не такой уж он извращенец, чтобы заниматься какими-нибудь непристойностями на глазах у всей команды. — Хочешь и тебя обниму, семпай?       Мияджи шарахается от него в сторону, Кимура сзади ржет в кулак. — Где мой ананас?       Такао прячется за Мидориму, а тот спокойно стоит и пьёт воду, будто все это его совсем не касается. И он вообще не причём. И это не он ходит как в воду опущенный, провоцируя Такао на обнимашки. — Больные придурки! — выплевывает Мияджи и идёт жаловаться на них капитану. Кимура показывает Такао большой палец и многозначительно улыбается.       Такао дергает Мидориму за футболку: — Может, поделишься с бойфрендом своей печалью? — почти серьёзно спрашивает Такао. — Я просто переживаю из-за игры. — Это из-за… — Да, но не в том смысле. Ты сам увидишь, когда посмотришь видео с игрой Акаши.       Вот он и произнёс это имя, думает Такао. Не то чтобы он сомневается в Мидориме, но все же беспокойство его не покидает. Чувства за один день не проходят, а Акаши и Мидорима скоро встретятся на площадке.       После просмотра видео игры Ракузана, добытого Мияджи, вся команда находится в шоковом состоянии. Они молча разбредаются по домам.       На улице темно и холодно. Такао плетется рядом с Мидоримой и пытается растереть руки, чтобы согреться. Мидорима останавливается, берет его руки в свои (почему-то тёплые) и тщательно растирает. — Мне так мама в детстве делала, — говорит Такао и смотрит на Мидориму. Такао кажется, что Мидорима сейчас другой, какой-то взрослый и слишком красивый в свете вечерних фонарей. Такао хочется его поцеловать, до ужаса хочется. И он размышляет, сильно ли Мидорима разозлится, если он сделает это прямо посреди улицы. — Прекрати, — спокойно говорит Мидорима. — Что? — теряется Такао. — Так смотреть. — Как «так»? — спрашивает Такао и улыбается, продолжая пялиться.       Мидорима убирает свои руки и засовывает в карманы куртки. Он не отвечает на вопрос, и Такао отвечает за него: — Как будто я влюблён в тебя по уши?       Мидорима мнется с ноги на ногу, смотрит по сторонам, а потом наклоняется к Такао. Обжигает своим горячим дыханием и целует. Мягко, нежно, не как обычно, когда до сумасшествия хочется большего. Сейчас Такао не хочет ничего, лишь бы это мгновение продлилось вечно. У него щемит в груди от этой неприкрытой нежности. Мидорима отстраняется и гладит его по щеке. — Ты ненормальный, — говорит Такао. — От тебя заразился, — спокойно отвечает Мидорима и идёт дальше, как ни в чем не бывало. Такао стоит на месте и улыбается, наверняка, самой дурацкой улыбкой на свете, а потом догоняет, обнимает со спины, уткнувшись носом Мидориме между лопаток. Так хорошо, думает Такао, что можно умереть.

***

      В день игры Такао чувствует себя слишком спокойно, Мидорима, наоборот, весь в себе. Впрочем, ничего нового. Такао пытается его растормошить своими дурацкими шутками о его талисмане, но Мидорима, кажется, даже его не слушает. Он смотрит куда-то мимо, то и дело дергая ремень сумки, а в глазах злой огонек. Такао, видя все это, только ухмыляется. Злость им сегодня точно не помешает.       Когда звучит финальный свисток, Такао наконец понимает, что все кончено — они проиграли. В тот момент внутри что-то с хрустом ломается.       Они долго сидят в раздевалке, когда вся команда уходит. На щеках до сих пор мокро. Такао трет лицо рукавом рубашки. Мидорима сидит рядом с опущенной головой. Такао видел, как ему было тяжело и унизительно, когда мудак Акаши не пожал протянутую руку. Наверное, для него это много значило. Такао начинает ненавидеть Акаши еще больше. Внутри вскипает злость, бурлит и пенится, требуя выхода наружу. Такао ударяет кулаком по скамейке — и чуть не плачет снова, от физической боли. — Такао, хватит, пойдем уже. — Мидорима устало поднимается и берет сумку. — Ты же тоже злишься, хватит тут строить из себя святого! — Такао говорит совсем не то, что хочет сказать. На самом деле он хочет просто не чувствовать эту пустоту внутри и затаенную ревность. Последнее сейчас вообще некстати.       Мидорима хватает его за руку и заставляет встать, смотрит ему в лицо внимательным цепким взглядом. — Ну и? — Такао вскидывает голову и вырывает руку. — Да, я тоже зол, а еще больше меня злит, что ты зациклился на Акаши. — А кто бы нет? Почему этому мудаку все так легко достается? — Такао… — Нет, ты же думал о нем? Думаешь? Страдаешь, небось, а ему плевать! Понимаешь? Плевать на твои страдания и на тебя! — Такао толкает Мидориму в грудь. Он чувствует себя полным придурком, но не может остановиться. Или не хочет. — Ты прав, — спокойно отвечает Мидорима, — ему плевать. Но это уже неважно. Такао смотрит испытующим взглядом, пытается что-то понять, но никак не может. Не может поверить, потому что метка на бедре горит от боли. — Шин-чан, почему тогда так больно? — спрашивает Такао. — Из-за тебя, — говорит Мидорима и накрывает его губы своими — мягкими и солеными.       Такао запрокидывает голову, позволяя целовать себя глубже и сильнее. Пальцы Мидоримы скользят по его волосам — гладят, щекочут где-то за ухом. Такао глухо стонет ему в рот и отстраняется. — У нас все ссоры заканчиваются поцелуями и сексом, — шепчет он.       Мидорима прижимает его к холодной дверце шкафчика: — Ты хочешь поговорить? — спрашивает он, по губам скользит едва заметная усмешка. — Не то чтобы… — Такао не успевает додумать эту мысль, когда его снова целуют. — Я не силен в разговорах, — тихо говорит Мидорима, опаляя щеку Такао своим горячим дыханием.       Такао выскальзывает из его объятий, добегает до двери и защелкивает замок. В животе болезненно щекочет от предвкушения. Боль оборачивается сладким постыдным возбуждением, и Такао чувствует себя извращенцем.       Когда Мидорима снова его целует, Такао забывает обо всем. Именно этого ему хочется, постоянно хочется, только это спасает от самых идиотских мыслей. Губы Мидоримы скользят по его шее, задевая кадык, опускаясь ниже в ворот рубашки. Такао быстро расстегивает пуговицы, давая Мидориме возможность касаться его кожи, оглаживать своими огромными ладонями свой живот и ребра. Он охотно подставляется под эти ласки — эти губы и руки. Хочется еще больше, еще сильнее. Тягучее наслаждение разливается внизу живота.       Такао хочет, чтобы Мидорима взял его прямо здесь, на этой лавке или на полу — неважно. Такао знает, что этого не случится, Мидорима слишком заботлив и щепетилен для таких безумств, но от одной мысли оказаться под ним у Такао сладко сводит живот. — Шин-чан, трахни меня, — шепчет он в каком-то полубреду, пока Мидорима кусает его плечо и сжимает задницу.       Такао отчаянно трется о его бедро и сходит с ума, как это всегда бывает с Мидоримой. Потому что невозможно не двинуться, когда понимаешь, как сильно тебя хочет тот, в кого ты по уши влюблен. Мидорима расстегивает на Такао брюки, резко сдергивает их вместе с бельем, и тот давится стоном. Чужие руки мнут его задницу, а по коже пробегают толпы мурашек. — Ну же, Шин-чан, — шепчет Такао в исступлении. Мидорима медлит, гладит, снова целует в губы — рвано и быстро, а потом опускается перед Такао на колени.       Такао смотрит ему в глаза и чуть не задыхается от этого жадного почти черного взгляда за стеклами очков. Сердце стучит где-то в горле, а внизу живота разливается тепло. Член стоит как каменный.       Кусая губы до крови, Такао внимательно следит за каждым движением Мидоримы, стараясь не упустить ни одной детали. Влажная рука Мидоримы скользит по его члену, размазывая выступающую смазку. Такао дергается, сам толкается в руку — до невозможности хочется большего. Но Мидорима другой рукой удерживает его бедра, не давая Такао двигаться, а сам осторожно, словно боится навредить, облизывает головку и берет в рот. Такао остается только стонать, царапать ногтями стенку шкафчика. Он думает, что в спорткомплексе полно людей и их могут услышать, но от этой мысли только бросает в жар. Ему хочется, чтобы его слышали, слышали, как ему хорошо, да что там — просто охуенно, когда его Шин-чан ему отсасывает. С ума сойти. Даже одна эта мысль кажется какой-то полубредовой, нереальной, словно влажная ночная фантазия Такао.       Но реальность лучше любых фантазий. Такао видит собственными глазами, как Мидорима стоит на коленях и глубоко берет его член. Его глаза прикрыты, ресницы подрагивают, а очки немного съехали, но Мидорима словно бы этого не замечает. Его пальцы скользят между ягодицами Такао и оглаживают вход. — Блять, блять, блять, — шепчет Такао, когда пальцы Мидоримы, сразу два входят в него. Это странно, даже не больно, но чертовски хорошо.       Такао зарывается руками в волосы Мидоримы, гладит его затылок, пока пальцы в одном ритме с ртом ласкают Такао. Он стонет, толкается в рот, а потом сам насаживается на пальцы Мидоримы и чуть не кончает, когда они проезжаются по простате. Мидорима толкается ими резче и глубже, и Такао готов заорать, но вовремя прикусывает руку. — Да, блять, еще, Шин-чан… пожалуйста, — он скулит, просит, умоляет.       Мидорима ускоряет и без того сумасшедший темп, и Такао взрывается сумасшедшим оргазмом. Его всего от макушки до кончиков пальцев прошивает невероятным удовольствием. Ноги не держат, и он чуть не падает на пол. Мидорима вовремя его подхватывает и прижимает к себе. — Гениальные люди гениальны во всем, — с трудом шепчет Такао, крепко обнимая Мидориму.       Мидорима сажает его на лавку, одевает белье вместе со штанами, застегивает ремень. Такао мог бы сделать это сам, но то, как делает это Мидорима, ему нравится больше. — А ты? — вдруг спохватывается Такао, чувствуя себя последним эгоистом.       Мидорима вместо ответа едва улыбается и вытирает руки влажными салфетками, которые всегда носит с собой. Такао смотрит на мокрое пятно у него на брюках и удовлетворенно хмыкает. — Шин-чан, ты так сильно меня любишь? — спрашивает Такао и ждет, что Мидорима пошлет его куда подальше.       Но Мидорима смотрит на него серьезно. — Сильно, — тихо отвечает он и прячет взгляд. Такао накидывается на него, обнимает и шепчет в ухо: — И я тоже люблю, сильно-сильно.