A bientot, Pierre!

      — Кику, ты спишь? — твой тихий шёпот возле виска…       Это самый странный вопрос, который слышал я в жизни. Казалось бы, спроси сразу, что хотел, получишь вдвое больше информации, но нет — все сначала задают его… И я, хоть и не сплю, притворяюсь. Я хочу, чтобы ты сейчас ушёл…       У нас разные спальни. Я этому рад. Потому что есть только два способа спрятаться от тебя — рисовать и спать. Впрочем, твоя бы воля, ты и там бы меня стерёг — от опасностей, истинных и мнимых, от ошибок, от врагов… Как будто без всего этого можно прожить и не сойти с ума! И я почти сошёл… Хотя, отчего же «почти»…       Ты — моя крепость, моя башня из слоновой кости, мой заколдованный замок. Сколько бы я ни пытался бежать, все дороги вновь и вновь приводят меня к тебе. Мы обречены друг на друга — или только я на тебя? Тебе тоже бывает невмоготу рядом со мной — или мне одному? Ты действительно настолько любишь меня — или это порочная зависимость, сродни наркотической? Потому что я — твой опиум… а ты — мой…       Уходи сейчас, пожалуйста, уходи! Мне и так ещё долго не уснуть, перед глазами мелькают оттенки и переливы тканей, которым суждено стать новой линией нашего модного дома, возникают лица девушек, которые станут это примерять, выносить на подиум, оживлять… Одежда мертва сама по себе, каждое платье — оно для женщины…       Уходи, Пьер! Позволь мне хотя бы иллюзию свободы! Иначе где я возьму силы увидеть и понять время…       — Что ж, спи, любовь моя…       Я крепче сжимаю веки, но слезам это не преграда… К счастью, ты уже закрыл за собой дверь.

*****

      Я стою перед ширмой, что загораживает от взоров вошедших твою кровать. Я знаю, что ты не спишь…       Я и сам не спал, когда ты пришёл в мою спальню. Я притворялся. Я уже давно в совершенстве научился этому. Ты ни разу не догадался. А если и догадывался, то ничем себя не выдавал. Вот и сегодня ты прилёг рядом, бережно и робко обнял и примерно через четверть часа так же тихо ушёл. Ты приходил попрощаться…       Я притворялся, потому что не знал, что сказать тебе. Сегодня — не знал. Сегодня настал тот день, когда я понимаю — ты действительно уйдёшь. Что бы я ни сказал, как бы ни просил — уйдёшь. Да я и не стану просить. И держать не стану. Мы свободны — и связаны навсегда, уходим мы или остаёмся… Я вижу это так же ясно, как порядок выхода на подиум девушек в платьях моей новой коллекции: мы — одно. Я никак не мог уснуть, а потом осознал, что ты уже попрощался со мной, а я ещё нет. Я не могу отпустить тебя, не попрощавшись.       И вот я стою в твоей спальне. На мне дурацкая пижама, в которую ты заставил меня облачиться перед приходом врача. Ненавижу пижамы… Впрочем, без неё я точно уснул бы и не смог сделать то, что сделаю сейчас…       Я уверен, ты слышал, как открывается дверь, поэтому я поправляю неяркий ночник, чтобы на ширму падала моя тень, и принимаюсь медленно снимать пижаму. Тень повторяет мои движения. Тень так красива, как уже давно не могу быть я… как уже давно нет сил у меня… Но у тени всё ещё есть эта грация и соблазн, я и сам увлекаюсь зрелищем и чувствую, как зачарованно смотришь ты по ту сторону — смотришь и сгораешь от горькой страсти. Мне отлично знаком этот вкус…       Тень изящно роняет с плеч пижамную куртку, разворачивается боком, изгибается, освобождаясь от свободных штанов… Тень таинственна и решительна. Мне надо только следовать за ней, и я послушно опускаю ниже тёмно-бежевый абажур и огибаю ширму, чтобы наконец увидеть тебя.        О господи, я всегда оставляю за собой последнее слово! Ты в итоге всегда поступаешь так, как хочу я! Но сейчас я не знаю, чего на самом деле хочу… Знаю только, что уходя утром ты унесёшь мой запах, мои ласки, моё тепло. Воспоминание о моих поцелуях. О моих пальцах. О том, что лишь со мной не можешь сдержать стонов. Что теряешь голову и цивилизованность. Ревнуешь, злишься, боготворишь — и всё это одновременно… Я точно знаю, что всегда буду хотеть только одного — чтобы ты хотел меня. И если это не любовь, то что же тогда? Что же ещё?..       За ширмой гораздо больше света от уличных фонарей, чем от слабого ночника; я приближаюсь к твоей постели медленно, чтобы ты успел придумать сто причин прикинуться спящим и сто один повод этого не делать. Твои глаза сухо блестят; я слышу, как ты переводишь дыхание, и замираю у края кровати на фоне окна. Вечное желание художника создать красивую картинку: мой силуэт на фоне трепещущих светлых гардин должен смотреться выигрышно. Я всё ещё строен, хотя наши лучшие годы, пожалуй, прошли… Но я вижу, как ты трудно сглатываешь, и вдруг все эти мрачные мысли разом куда-то уносятся. Я закидываю руки за голову и выгибаюсь в нетерпении — ну, что же ты!       — Пьер… — мой голос скорее похож на стон, но даже я сам слышу в нём желание, и ты, конечно, не выдерживаешь.       — Ив! — одеяло отброшено, и твои горячие руки хватают меня жадно и торопливо, и вот уже я с наслаждением тону в согретой твоим телом постели, а ты сминаешь, стискиваешь меня в объятиях, беспорядочно целуешь, хрипло повторяя и повторяя: — Ив… Ив… Ив…       Ты тоже в пижаме, играешь сам с собой в добропорядочность. Я раздеваю тебя и ты задыхаешься от возбуждения — я редко делал такое, чего уж… Но сейчас мне не до смущения, не до рефлексии — я отпущу тебя только на моих условиях! Да, пусть я манипулятор! Но ведь я просто хороший ученик! Ты научил меня всему — и в постели, и в жизни! Никто не виноват, что я — не ты… Я распахиваю на груди твою пижаму и заставляю тебя лечь. Сегодня сверху я, дорогой…       Я чувствую, как ты мечешься, раздираемый противоречивыми страстями: ты неистово жаждешь меня, но сегодня я всё-таки зашёл слишком далеко, и ты в бешенстве, и устал, и отчаялся… Я знаю, что я виноват, во всём виноват! Только я не признаюсь в этом тебе. Тебе — никогда. Сейчас я буду просить прощения без слов, прощаться без слов… Пусть говорят тела… И я запечатываю твой рот своим, и через несколько секунд ты сдаёшься.       Целовать тебя всего — это оказывается так восхитительно! Обнажать тебя, пресекая попытки привстать — это так возбуждает! Вжимать тебя в подушки, настойчиво и нагло лаская, тереться всем телом, не позволяя вырваться, слушать твои удивлённо-изнемогающие вздохи… Да, дорогой, я тоже мужчина, хоть это часто не имело для меня значения, ведь у меня всегда был ты. Ты — мужчина моей судьбы, а от судьбы не уйдёшь, нет! Поэтому я отпускаю тебя. Я же знаю, ты вернёшься…       Все мои демоны кружком собрались у постели, подсказывают, перешёптываются, стыдят… Я не слушаю! Пошли прочь! Вы же видите — я с Пьером! Пьер сильнее всех вас! Я не боюсь!       Что же, если я сейчас позволю себе всё то, что обычно делал ты? Ты испугаешься? Возмутишься? Рассвирепеешь? А я позволю… Да, держи руки там, я так хочу сейчас… Да, выгибайся навстречу моим губам… да, дрожи, задыхайся, бейся… подставляйся под ласки, раздвигай бёдра, извивайся… Да, прощай, прощай мне всё, забывай всё, кроме того, что это — я… кроме того, что мы — одно!       Я так вхожу во вкус, что и сам начинаю терять голову от желания, словно мне вновь двадцать пять. И — всеблагой боже! — ты на всё соглашаешься, всё позволяешь! У тебя мокрые ресницы, когда ты шепчешь:        — Ив… о господи, Ив… — и я понимаю, что ты не в силах больше ждать, выдвигаю ящичек тумбы и вижу, как в твоих глазах мелькает и мгновенно пропадает сомнение.       Но я не порадую демонов. Я, конечно, возьму тебя себе сейчас, но — отдавшись. Я слишком люблю тебя — в себе. И каким же благодарным вожделением вспыхивает твоё лицо, когда я выдавливаю тюбик не на пальцы, а на ладонь. Ты вновь порываешься подняться, но я отрицательно качаю головой и ты подчиняешься, ты вновь подчиняешься мне… Ты лежишь неподвижно, только кусаешь губы и гладишь мои колени дрожащими руками, пока я медленно, очень медленно, сам себя мучая, опускаюсь сверху.       Пьер… Пьер! Пьер!!!

*****

      Когда я проснусь в своей спальне, ты уже уйдёшь.       Кто-то из слуг сложит в кресле мою пижаму, забытую за твоей ширмой.       Солнечный свет будет дробиться в стёклах, позолоте и хрустале.       Мужик, громко сопя и цокая когтями, ловко взберётся на кровать и привалится к моему боку.       Я буду гладить его бархатистую шкуру и поймаю себя на том, что одиночество — это мой крест. Я не должен пытаться быть с кем-то ещё. Ну, разве что с Мужиком…       Демоны разлетелись к утру, но в темноте они соберутся снова. И кто я такой, чтобы взваливать эту ношу на чьи-то плечи… Мои демоны всегда возвращаются, как их не гони!       Но ведь и ты всегда возвращаешься, несгибаемый месье Берже! А я слишком слаб, чтобы навсегда сказать тебе «уходи». Но я не перестану пытаться… Даже точно зная, что будет больно. Даже точно зная, что мы — одно.       Скоро увидимся, Пьер! Vineta © 20.06.17