девочка цвета марсала

Несправедливость — самое подходящее их ситуации слово. — Мы взрослые люди, Джонс, — ровно произносит Лодж, и Джагхед невольно ею восхищается — коктейльная соломинка, с которой девушка слизывает взбитые сливки, ни разу не дрогнула, не выдала душевную бурю внутри идеальной оболочки под именем Вероника. — Конечно, это неожиданно, но ещё не конец света. Эти метки ничего не значат. — Ничего не значат? — эхом повторяет брюнет не в силах оторвать взгляд от мерцающей в такт его пульсу звёздочки на тонком запястье девушки. — Мы соулмейты, Вероника. Это вроде как… судьба. — Только не говори, что ты веришь в это, — выводит Вероника, облизывая идеально накрашенные губы и оставляя в покое пустой стакан из-под молочного коктейля. — Многие живут и без соулмейтов. — Например? — хмуро интересуется Джагхед, опираясь на спинку сидения, стараясь как можно глубже спрятаться в потёртую старую отцовскую куртку. — Например, моя мама, — пожимает плечами девушка, опуская точеные локти на край стола. — Это ничего не значит, Джонс. — Это многое значит для… многих. — Предательское «Бетти» не срывается с губ — Джагхеду не свойственна откровенность с чужим человеком. Даже если этот человек относится к нему благожелательно. Даже если этот человек — его соулмейт. — Похоже на приговор. — Неужели ты когда-то думал о том, чтобы любить и быть любимым, Джагхед Джонс Третий? — спрашивает Вероника, наклоняясь вперёд, касаясь блестящими локонами ванильных краёв стакана. — Похоже, ты хороший парень и не заслуживаешь такой судьбы. Джагхеду кажется — как и всегда, с самой первой минуты, — что проходят миллионы лет, прежде чем Вероника Лодж произносит полностью его имя, отчётливо выдыхая каждый звук, словно хочет, чтобы невидимая стенографистка их редких встреч правильно записала его имя. Джагхед в точности повторяет её движения, и вот уже между ними не больше десяти сантиметров — пульсация на синей ниточке вен становится чуть ярче. Юноша воображает — совершенно случайно, из любопытства, — что будет, если они коснутся друг друга. Кажется, треснет Вселенная — как минимум. — А ты, значит, заслуживаешь? Джагхед читает между строк, схватывает на лету, и Вероника не может понять — нравится ей это или пугает до чёртиков. В собственной храбрости она не сомневается, так что, видимо, чаша склоняется к первому варианту. — Да. Веронике не свойственна откровенность с чужим человеком, если только это не её соулмейт. — Почему? — хмурится Джагхед, и в его глазах блеск, который девушка увидит ещё не раз, — пробивается сквозь ночь его души, когда юноша говорит о том, что знает наверняка, что проницательно замечает. Чёртовы писатели, умные мальчишки в шапках, похожих на корону. — Из-за твоего отца? Вероника не отвечает — Джагхед Джонс Третий коронован самой тьмой, которая подсказывает ему все ответы. — Это глупо, — наконец, говорит он, отстраняясь. — Ты не несёшь ответственности за поступки отца. — Я и сама многое натворила. Вероника говорит легко, непринуждённо, без надрыва, но звезда на его запястье мерцает прерывисто, выдавая обладательницу пульса с головой. Вероника облизывает губы цвета марсала и на мгновение выдаёт страх мимолётной вспышкой в глазах — напротив сидит совершенно чужой, холодный, несовместимый с ней человек, по задумке Вселенной, подходящий ей идеально. — Это многое значит для многих, — повторяет она, не сводя взгляда с дурацкой шапки-короны, с завитков чёрных волос, с угрюмо насупленных бровей и мешков под глазами. — Как Арчи, — отзывается Джагхед, поджимая губы. — Как Бетти, — ровно парирует Вероника, но тут же отводит взгляд, обращая внимание на сумрак внешнего мира, ненадолго отвлекаясь от сумрака внутри. Вероника знает, что Джагхед смотрит, не отрываясь, и не собирается взмахивать ресницами, улыбаться и спрашивать «что?». Они оба прекрасно знают, о чём думает каждый, поэтому смысла в подобных вопросах нет и не будет. Хотят они или нет, теперь, так или иначе, они связаны. Больше, чем хотели при первой встрече, когда Вероника с усмешкой думает «странный малый», а Джагхед снисходительно резюмирует «золотая девочка». У Вероники золото бьётся в каждой жилке — ни одного шанса перед стойкой и всепоглощающей тьмой. — Может, когда-то мы были идеальны друг для друга. Вероника думает, что эти слова совсем не подходят хмурому мальчишке с душой кромешно-чёрного ворона, косящего острым глазом и знающего намного больше, чем доступно простому смертному. — Может, — соглашается девушка и улыбается, зная, что вряд ли встретит ответную улыбку. — Но я испорченная девчонка. — А я странный парень, похожий на маньяка. — Я хочу быть лучше. — А я хочу быть собой. — А кто ты, Джагхед Джонс Третий? Джагхед — король собственной тьмы — передёргивает плечами и еле заметно усмехается. — Похоже, тебе понравилось моё имя. — Да, — кивает Вероника и снова улыбается. — Очень. Имя — то, с чего начинается человек. Имя останется с ним навсегда. — Я не знаю, кто я, — наконец, отвечает Джагхед. Вероника — девочка цвета марсала, терпкого, как вино. Джагхед — мальчик, который предпочитает молочные коктейли. — Никому, по рукам? Вероника смотрит на протянутую руку, смотрит на мерцающий свет звезды на бледной коже запястья и совершенно точно не боится Джагхеда Джонса и его проницательных глаз. — По рукам. Свет в кафе на мгновение гаснет, чтобы, мигнув, вернуть подросткам сознание и уверенность в себе. Их руки соприкасаются, чтобы заставить каждый огонёк в помещении трепетно замереть в ожидании. — Прощай, Джагхед Джонс Третий. — До встречи, Вероника Лодж. С трелью колокольчика над дверью пальцы Джагхеда начинают истерично носиться над клавиатурой, печатая новую — первую — главу в их с Вероникой общей истории. Джагхед уверен, что она придёт снова, завтра и послезавтра, каждый вечер после этого, чтобы изящно стянуть чёрные кожаные перчатки с рук и обнажить метку судьбы, чтобы заказать коктейль и расплатиться крохотной вишенкой за место напротив. Джагхед Джонс Третий — поверенный самой ночи — поправляет корону на голове и воображает, каким Ривердейл был для него до Вероники Лодж. Безнадёжным — самое подходящее слово.