Последнее слово

Дождь преследовал меня там, дождь приветствует меня здесь, две грани разорванной жизни срастаются под гнетом этой незначительной детали, наверное, подсознание ищет зацепку, улику, которую можно швырнуть в лицо ничего не подозревающему мне, прокричать «не отпирайся, это тоже твое», заставить признать, что и так бывает — бежишь долго и на пределе сил, думаешь, будто обхитрил всех, смеешься, выталкивая воздух из охваченных огнем легких, а потом понимаешь, что вместо финиша вернулся к точке старта. И так бывает. Стены — серая туманная гладкость, раковина — вылизанный водой камень, пол — разноцветье древесных колец. Окно открыто, и воздух влетает в дом, чтобы погреться и, потеплев, убирается восвояси; я не говорю ему «довольно, уходи» — он понимает это и сам. Слишком тонкое искусство, которое мне не дано постичь. Я путешественник, притворяющийся журналистом. Я веду дневник, выдавая его за материал для статей. Я записал ветер, чернильные пятна на пальцах, тонкую папиросную бумагу и запах йода с залива; грозу, рисующую небо простым грифелем; грозу, вслепую палящую молниями. Я записал его. * * * Остров большой и плоский — будто вправду стоит на китах. Когда я шел подавать заявку на международный портключ, то понятия не имел, где находятся эти Фарерские острова. Ну разводят там каких-то драконов уже полторы тысячи лет, ну нянчатся с ними как-то по-особому, разговаривают, может, книги читают, колыбельные поют — я не уточнял. Чарли Уизли так увлеченно рассказывал, что у них в Румынии о таком и не слышали, и он собирается посетить архипелаг для обмена опытом — нельзя было не заразиться его энтузиазмом, тем более после третьего бокала горячительного. Я заразился и вызвался составить ему компанию. — Гарри, это же сумасшествие! Потом, мне, конечно, выскажут все, что думают. — Гермиона, проницательность — твой конек, — отвечу я и чудом увернусь от подзатыльника. Чарли схватил меня за рукав, выволок на улицу, выщелкнул сигарету из пачки, протянул мне. — Не курю. — Если ты правда поедешь, то это будет что-то! Драконы никому не нужны, а так… сам Гарри Поттер заинтересовался их жизнью и разведением, может, это подтолкнет людей в нужном направлении. — Ага. И у всех дома будет по малюсенькой венгерской хвостороге. Их же можно уменьшить? Чарли раздосадованно скалит зубы в притворной улыбке, а я вспоминаю четвертый курс. Вот у меня тогда поджилки тряслись. И выжил-то на чистом везении. Планирование - вообще не моя сильная сторона, конечно. Чарли состряпал все за день, видимо, чтобы я не успел одуматься. Я попытался найти положительные стороны в сложившейся ситуации — с одной стороны, конечно, это отдых. А раз острова, то, наверное, тепло? Море? — Ага. Северное море. Это между Норвегией, Великобританией и Исландией. Легче не стало. — Там хоть красиво? Леса, зверушки? — Ни одного дерева, сплошной кустарник. И из животных овцы и еще какая-то маггловская нечисть. Нас интересуют драконы. — Тебя, — поправляю я Чарли, попутно умещая в дорожной сумке третий шерстяной свитер миссис Уизли. — И тебя. Ты же едешь. — Это не потому что драконы, а потому что пить меньше надо. Но кого это волнует? Мы аппарируем в пяти метрах от обрыва. Наверное, это можно считать удачным знаком. Остров будто и вправду стоит на китах. * * * Я не помню, чья это была идея, но Рон до сих пор утверждает, что авторство полностью принадлежит ему. Мы хотели рассказывать истории, правдивые и оттого кажущиеся нереальными, разговаривать с людьми, у которых в закромах памяти было полным-полно знаний о прошлом. С людьми, которые видели будущее без хрустального шара и фляги с хересом. Гермиона предсказуемо взяла на себя организацию, Рона полностью захватили расследования военных времен, а я… я отдал дом на Гриммо под нужды журнала, а сам перебрался в крошечный закуток на задворках магического Лондона. Меня мотало из страны в страну, из дома в дом, я брал с собой в поездку пару блокнотов, и мне их еле хватало. Я отовсюду привозил сувениры, и редакция стала похожа на лавку сумасшедшего собирателя. Мне нравилось. * * * Фарерские острова напоминают скалу, на которую мы с Дамблдором аппарировали перед тем, как отправиться в пещеру. Я живу в маленькой комнатке, у меня над головой постоянно кто-то топает и что-то роняет, но сил подняться и попросить быть потише нет — я возвращаюсь «домой» настолько вымотанным, что шум кажется мне колыбельной. Чарли хочет показать мне все и сразу, но успеть за пять дней, которые я по наивности заложил для этого путешествия, нереально. Тем не менее он очень старается, и поэтому к ночи я не чувствую ног и рук — приходится много ходить, таскать туда-сюда здоровенные мешки, ворошить вилами ароматное сено. На Драконьем острове запрещено колдовать. Драконы чуют магию и реагируют на нее весьма агрессивно, так что приходится сдать волшебную палочку в руки Чарли и глубоко вздохнуть в знак протеста. Он убирает ее в ящик стола и чему-то улыбается. — Прикидываешь, как вкусно поешь на моих похоронах? Мне совершенно не по себе от этой затеи, но отступать некуда — со всех сторон бушует океан. * * * Зеленый дракон оказывается вовсе не зеленым — он похож на медную статую, обласканную патиной. — Он спокойный, можешь погладить, если хочешь. Чарли кладет руку на тупоносую морду и ведет пальцами по плотным чешуйкам. Зверь щурится и коротко выдыхает пар, чуть искрящийся пеплом. Я не долго думаю, прежде чем протянуть ладонь и устроить ее на шершавом носу. Тепло. Похоже на печной камень. — Как его зовут? — мне приходит в голову, что и у чудовищ есть имена. — Мерит, — Чарли улыбается, когда говорит, и у него от этой улыбки подсвечиваются глаза. Мерит разрешает нам потоптаться возле него минут пять, а потом начинает недовольно ворчать, точь-в-точь кошка, которой мешают спать. За нашими спинами раздается скрип, и мы втроем — два человека и дракон-кошка — оборачиваемся на него, видим в дверном проеме силуэт и не можем узнать в нем никого знакомого — до тех пор, пока не слышим голос. — Прошу прощения, если помешал. Мистер Уизли, я прибыл чуть раньше, надеюсь, это не страшно, — он заходит внутрь и оказывается под мягким оранжевым светом; говорит и смотрит только на Чарли, а потом наконец-то переводит взгляд на меня, — мистер Поттер. — Профессор. Мы выходим из ангара, Чарли извиняется и куда-то убегает, пообещав потом найти Снейпа, а Снейп остается. Он крутит в руках потрепанную папку, смотрит на меня, молчит. — Что? — не выдерживаю, конечно, первым я. — Ничего. Ты уставший такой. Тебе бы отдохнуть, а. И уходит, не дожидаясь ответа. Мне покоя не дает его папка — кожаная, потертая, видно, что с историей. Он везде носит ее с собой, не выпуская из рук, я видел ее еще тогда. Страсть как хочется разгадать секрет ее нутра, но я не рискую соваться. Волдеморт Волдемортом, а второй раз мне так вряд ли повезет. И я иду отдыхать. Падаю на постель и лежу так, не смыкая глаз: за окнами ветер поет свою фирменную, заунывную, а соседи сверху притопывают в такт. Солнце закатывается за горизонт, и сразу становится темно. Я проваливаюсь в бесконечный колодец, пролетаю мимо стайки драконов, похожих на воробьев; выхватываю из потока части, складывающиеся в Северуса Снейпа — черная проволока длинных волос, шрам, прячущий хвост за воротом мантии, кривая ухмылка, от которой морщин вокруг рта больше справа, чем слева. Мы считаем наши шрамы, сравниваем их, разглядываем, а потом все перестает. * * * Мы целовались. Это было чуть меньше полугода назад, на приеме в честь дня рождения Кингсли. Когда отгремел салют, я взял бутылочку эля и отправился в беседку, чтобы посидеть немного в одиночестве: настроение было вдохновенное, словно я стоял на пороге большого открытия или вот-вот должен был схватить снитч. Мне хотелось продлить это чувство. В обвитых зеленью стенах воздух был особенно сладким. Пахло медом и южным летом. Белые цветы под потолком беседки точь-в-точь звезды — мелкие и яркие, разве что не сияют. Я помню, что в тот момент подумал о севере, с которого недавно вернулся, вот там-то звезды как звезды, огромные и такие близкие, что даже не верится, а потом привыкаешь. Ко всему рано или поздно привыкаешь. Если бы не покашливание, я бы ни за что его не заметил. — На всякий случай хочу сообщить вам, что вы здесь не один. Сказал и снова превратился в тишину. Хоть он не назвал своего имени, но я сразу догадался, что это Снейп. Голос у него запоминающийся, ни с чьим другим не спутаешь. — Спасибо, — говорю и отпиваю из бутылки. Я слышал, как дышит Снейп — скорее, чувствовал, как он дышит, и мне внезапно стало интересно, как он жил эти годы; можно, конечно, было его спросить, но мне в тот момент показалась, что недоговоренности и тайны в наших взаимоотношениях всегда занимали важное место. Традицию нарушать не хотелось. Я промолчал. Но Снейпу, видимо, не молчалось. — Поттер, как вы вообще поживаете? Я задержал дыхание, переваривая его вопрос. — Неплохо, сэр. Пишу. Мы издаем журнал, может, слышали? — Да. Листал пару выпусков. Неплохо, весьма неплохо. И неожиданно. — Что, я у вас в голове уж совсем дурной? Вечный ловец? Так это не страшно. Все удивились, — я улыбаюсь в нарисованное небо, проглядывающее в прорези деревянной стены беседки. — Отнюдь. В моей голове все совсем иначе. Мы еще немного помолчали, но тишина была удобной. Можно было больше не говорить, разойтись в разные стороны и забыть, можно было. Но все сложилось не так. — Героям войны полагается пожизненная бесплатная подписка. Хотите, сэр? Его голос раздался совсем рядом, я вздрогнул, но не повернулся. — Хочу. Тон был таким мягким, таким не снейповским… Пока я пытался найти ответ, его ладони, насквозь пропитанные темнотой и медовым духом, легли мне на плечи, проскользили выше, на шею, на щеки, забрались в волосы. Они гладили едва касаясь, я даже не был уверен, чувствую ли я касание или, может, только хочу почувствовать. — Повернись. Просто повернись, ничего не говори. Молчи. Я повиновался, понимая, что за этим последует. Беседка медленно закружилась, но я не боялся потерять равновесие, я знал, что его руки обманчиво расслаблены. Если потребуется, он удержит меня. Мы целовались, не закрывая глаз, а где-то — казалось, в другом мире — в небе расцветали причудливые фейерверки. Потом я пару раз случайно встречал его то на Косой аллее, то в Министерстве. У него в руках неизменно была папка, а на лице — скучающее выражение. Я пытался поговорить с ним, спросить, что это было, но он игнорировал меня: проходил мимо, будто бы я не стоял у него на пути. После таких провальных попыток докопаться до истины я возвращался домой и пытался понять, зачем я вообще хочу что-то выяснить. Что мне даст его ответ? У меня не было никаких намерений, поэтому его тактика игнорирования была мне даже выгодна, но почему же тогда я никак не мог оставить его в покое?.. * * * Мое пятое и последнее утро на острове встречает меня туманом, да таким, что и не верится: будто кто-то разложил комья влажной ваты по земле, пока я спал. Я с трудом различаю пальцы на вытянутой руке. Это внушает страх. В таверне, куда за неимением альтернативы все гости острова ходят завтракать, обедать и ужинать, я сразу замечаю рыжую макушку Чарли — и черную Северуса. Улизнуть не выходит, они меня замечают, Чарли зовет присоединиться, так что я пробираюсь к ним через полупустой зал. — Доброе утро, Гарри, — он доволен и возбужден, и мне почему-то не хочется, чтобы это было из-за Снейпа. — Доброе, да, — мне бы больше нечего говорить, но я понимаю, что это будет уж слишком невежливо, — сэр. — Поттер. Этими губами, которые однажды целовали меня, он теперь прижимается к кофейной кружке. Из нее идет пар, и он глубоко вдыхает его, зажмуривается. Он тоже доволен. Они говорят о какой-то ерунде, так что я вскоре теряю нить разговора и беззастенчиво пялюсь на Снейпа, который делает вид, что меня не существует. Разве он красив? Хмурая складка между бровей, грандиозный нос, тонкие губы, пергамент кожи отдает оливковым, болезненным; черные волосы, черная мантия, даже аура у него какая-то черная, в его присутствии страшно лишний раз раскрыть рот, но, кажется, это только мне, потому что Чарли-то не боится. Снейп некрасив, но мне это безразлично, мне хочется смотреть на него — не разглядывать, а просто видеть, что он здесь, настоящий, мой морок цвета ночи. Он застает меня на месте преступления — поднимает глаза, и мы смотрим друг на друга какое-то время, а потом все перестает. За туманом я вижу только край обрыва, и не угадаешь, что дальше — может, горная порода так легла, и после этой неровности снова будет твердь; может, бездна, по которой устанешь лететь, а она все равно не закончится. Но я знаю, что там отвесная стена из камня, а ниже, метрах в десяти, ледяное море. Туману меня не обмануть. Когда Снейп выходит из тумана, я не удивляюсь, смутно понимая, что именно его и ждал. Мы молчим, глядя перед собой в серую мякоть водной взвеси. — Поттер, все в порядке? — Снейп наконец решается взглянуть на меня. — Я не знаю, — решаю не лгать, у меня нет сил придумывать отговорки: все силы уходят на то, чтобы не закричать, — вы поцеловали меня… Ты поцеловал меня, Снейп, а потом сделал вид, будто меня вовсе нет, а теперь ходишь за мной и задаешь вопросы. Нет, все не в порядке. — Я не знал, что это так тебя заденет… — Конечно, не знал, — я говорю громче, машу руками, хватаю себя за голову, — откуда ты мог знать, что я человек и что у меня чувства есть? Или как ты думал — сцена в беседке для меня обычное дело? Я каждый день целуюсь с мрачными снейпами, которые вообще-то ненавидели меня всю жизнь, а теперь касаются так, что… что… я не знаю, в порядке я или нет. Не знаю. — Да, я считал, что моя выходка будет воспринята как угодно, только не так. Я ожидал, что ты станешь меня избегать — или попытаешься завязать драку. — То есть перед тем, как это произошло, ты просчитал все варианты? — Нет. Я просто сделал это, потому что не мог не сделать. Я поцеловал тебя, потому что должен был. Туман рассеивается под порывом ветра. Его недостаточно, чтобы всерьез разогнать серость, но хватает, чтобы выбить папку, ту самую папку, у Снейпа из руки. Он растеряно смотрит, как она планирует за край обрыва, в недосягаемость. У нас даже палочек нет, чтобы ее остановить. Зато у меня есть дурная голова и тело, которое делает шаг за край прежде, чем я успеваю испугаться. Лететь не страшно — почти как квиддич, только без метлы. Вода ледяная, но это не страшно, я плыву в поисках папки, надеясь, что ее еще можно спасти. Хорошо было бы, если бы спасти можно было и меня, но об этом я подумаю потом. Сначала папка. Она медленно тонет в паре метров от меня. Отступать за шаг до победы глупо, так что я набираю воздуха в легкие и ныряю под воду. Когда дурацкая папка оказывается у меня, я понимаю, что не чувствую правую ногу — вероятно, это судорога, я слышал, что такое бывает — конечно, с кем-то другим, не со мной, всегда ведь думаешь, что неприятность обойдет тебя стороной и достанется кому-то постороннему, но в этот раз я добровольно попался в ее сети. Сильные руки обхватывают меня, тянут за собой сквозь угольное ушко пространства — мы аппарируем ровно в то же место, с которого я прыгнул. — Ты идиот? — Снейп сипит и бешено таращит глаза, — Поттер, скажи мне, ты совсем сумасшедший? — Ага, с этим не поспоришь. Но как ты это сделал? Он молча трясет у меня перед носом волшебной палочкой. — А теперь мой черед спрашивать, не поехала ли у тебя крыша. Ты что, не знаешь, что здесь нельзя колдовать? Почему Чарли не забрал у тебя палочку? — Он забрал, но другую, запасную. Я не собирался оставаться на острове-с-драконами без палочки, мало ли что могло пойти не так. И пошло, видишь, пошло! А если бы у меня не было палочки? — Я бы выплыл. Я всегда выплываю, ты же знаешь. — Дурак. И за чем прыгнул, за папкой? Рисковать ради нее жизнью? А вдруг там камень, вдруг мель? Ты же не знаешь дна, зачем же прыгать, какого… Остаток его гневной речи тонет в нарастающем гуле. За туманом ничего не видно, поэтому мы встаем плечом к плечу, ожидая того, что появится перед нами. Шелест огромных крыльев вряд ли можно назвать добрым знаком. — Вот черт, — только и успевает сказать Северус, прежде чем схватить меня за руку и аппарировать. Мы перемещаемся снова и снова, картинка перед глазами смазывается окончательно; растянутая чернильная клякса-комета, вот на что теперь похож мир. — Терпи, — Северус поддерживает меня за плечи, — терпи, почти закончилось. Я терплю. Будто бы у меня есть выбор. Мы прекращаем эту сумасшедшую гонку, оказываемся в темной пещере, держимся друг за друга крепко, мне страшно отпустить его — мне не хочется отпускать. Он первым убирает руки, отходит на пару шагов и озирается по сторонам. — Нужно найти выход отсюда. — Ты хочешь вернуться? — Мы не можем вернуться, нам придется переждать здесь, пока все не уляжется. Я просто хочу собрать немного дров для костра. — Представляю, какая поднялась шумиха… но огонь бы точно не повредил. — Знаю. Я же прыгнул за тобой. Но придется обойтись без палочки. К счастью для тебя, Поттер, кое-какие навыки в разведении огня у меня имеются. Посторонись. Он уходит, а мне отчего-то не хочется идти за ним. Я брожу по пещере, обнаруживаю, что она довольно большая, точно, больше моей комнаты на острове — да еще и причудливо изогнута таким образом, что ветер в нее практически не попадает, как, впрочем, и солнечный свет. Все тускло и призрачно. Снейп возвращается через минут десять, складывает ветки, а потом садится рядом, прямо на пол, и достает что-то из карманов. Через несколько секунд под звук лязгающего об камень металла в темноте начинают загораться искры — я почему-то вспоминаю фейерверки в тот самый вечер — а потом одна из них падает на подготовленный трут и разгорается в небольшое пламя. Снейп складывает вокруг него костер, обкладывает его камнями и только тогда успокаивается. — Через полчаса нужно будет пойти набрать еще веток, пока светло. Не хотелось бы остаться ночью без огня. — Хорошо. А зачем камни? — Чтобы огонь не погас, по полу дует. Нужно беречь пламя. Нужно беречь пламя, вот как? Нужно беречься пламени — судя по тому, как Снейп ведет себя, это его девиз. — Мы должны просушить мантии, а потом и все остальное, — Снейп стягивает с себя потяжелевшую от воды ткань; я немного медлю, а потом поступаю так же. Мы держим мантии перед костром на вытянутых руках. Альтернативы нет, поэтому приходится переминаться с ноги на ногу. За этой импровизированной ширмой я наконец-то могу дать волю эмоциям, не перед кем больше держать лицо. Мне холодно, нога все еще болит — да и перетрухал я знатно. Шутка ли, когда на тебя собираются напасть драконы. Но из всего этого жалею я только о папке. Хоть краем глаза бы заглянуть, а то по всему выходит, что я рисковал напрасно. — Все-таки что было в папке? — попытка не пытка, правда же? — Это не твое дело. Дальше мы сушим мантии в тишине. Через полчаса я отправляюсь собрать веток, отговорив Снейпа идти со мной. Приходится пообещать, что я больше не стану прыгать со скал. На пологом берегу, возле воды, находится много сухого дерева, и мне трижды приходится ходить туда-сюда, чтобы принести достаточно топлива для поддержания костра. На четвертый раз Снейп вызывается идти со мной, он, по его словам, хочет поразмяться. Мы шагаем к берегу и, не сговариваясь, какое-то время смотрим на воду, на то, как она переливается под приглушенным мелким дождем и туманом светом. Нерешительные волны подходят близко, но в последний момент возвращаются в свою стихию. — Знаешь, — мне почему-то нужно это сказать, — после Хогвартса я совсем растерялся. Не знал, что делать. Не знал, кем хочу быть, когда вырасту, — улыбаюсь расслабленно, спокойно, — а потом мне в руки попал маггловский блокнот — они у них такие удобные, ты знал? На пружинке, в клеточку, чтобы строчки ровные выходили. Бумага, правда, тонкая, но если писать не пером, а ручкой, то нормально. О чем это я? Блокнот. Да. Я увидел его в магазинчике, у него на обложке был знак, похожий на знак Даров — треугольник, в него входит луч, а выходит радуга. Сходство так себе, согласен, но тогда я ухватился и за эту деталь. Мне потом рассказали, что это символика маггловской музыкальной группы, что это никакой не треугольник, а призма, но мне это было неважно. И каждый раз, когда я видел этот блокнот, мне хотелось что-нибудь написать, я открывал его, чинно садился за стол — и не мог выдавить из себя ни слова. Я же раньше писал-то только в школе, про оборотней и созвездия, да и то больше скатывал у Гермионы. Прости, что я так многословен. — Ничего. Продолжай, — его голос глушит порыв ветра, но я все равно его слышу. — А потом мы с ребятами поехали в Египет. Рон нам о нем рассказывал со второго курса, сначала постоянно, а потом меньше, но все равно я загорелся этой идеей, мне захотелось увидеть пирамиды, бесконечную пустыню, почуять, как пахнут специи, весь день пролежавшие под раскаленным солнцем на базаре, прокатиться на верблюде, надеть на себя это их платье, замотать голову, как они заматывают. И мы с ребятами взяли деньги, которые полагались в довесок к ордену Мерлина — и поехали. Как магглы, обычным самолетом, пришлось немного похимичить, чтобы достать Рону паспорт, но и это не стало проблемой. Мне было там так хорошо, так волнительно, а рассказать было некому — ребята были рядом и переживали примерно то же самое, что и я, а больше я ни с кем и не общался толком. В чемодане, в кармашке, нашелся мой блокнот, и когда я открыл его, то уже точно знал, о чем напишу. А потом все сложилось удачно: ребята прочитали мои сочинения, пошутили, что мне нужно стать журналистом, а я вдруг понял, что это оно. Это мое. Писать можно было только в Пророк или в Придиру, а это, сам понимаешь, не вариант. Так что на оставшиеся деньги мы организовали выпуск журнала. — Это хорошая история, Поттер. Правильная. Я рад, что вы нашли себя. — Я бы не смог один, если бы не ребята. Думаю, что мозги Гермионы годятся на куда большее, чем журнал, а Рон заслужил быть крутым аврором, как всегда хотел, но они поддержали меня. — Хорошо не быть одному. Мы смотрим друг на друга, а потом отмираем, осознавая, что стоим на ветру в полусухой одежде и рассуждаем о какой-то ерунде. Собираем оставшуюся древесину, а когда возвращаемся в пещеру, с неба обрушивается ливень, достойный кары небесной. Мы садимся возле костра, подкладываем в него поленья — соль на них искрит синим. Мантии почти высохли, поэтому я решаю наконец-то избавиться от мокрой одежды — делать это, будучи завернутым в мантию не очень удобно, так что я неуклюже балансирую на одной ноге, хватаясь за стену. — Я выйду, — Снейп поднимается, а потом, видимо, вспоминает, что снаружи льет как из ведра, — а лучше просто отвернусь. — Спасибо. Дело сделано, и я раскладываю одежду на полу возле костра. Будет обидно, конечно, если искры попадут на штаны и оставят дырки, но с другой стороны — бог с ними, со штанами. Между сухими и целыми я выбираю сухие. — А вы? Чем вы теперь занимаетесь? Снейп медлит, и я думаю, что он снова сбреет меня своим «не ваше дело», но он вполне по-человечески отвечает: — Живу, Поттер. Спокойно, скучно, как все. Даже цветы выращиваю. — Какие? — В основном герань. С ней куда меньше мороки, чем с другими, а я начинающий садовод, было бы обидно загубить растение из-за своей забывчивости. Пытаюсь представить Снейпа в окружении горшков с цветами, может, даже с лейкой в руках, но не могу, у меня в голове он раз за разом сбегает из этой сцены. — А здесь что делаете? Ищите особую разновидность местного кустарника? — Нет. Исчерпывающе, ничего не скажешь. — Сэр, я немного вздремну, не возражаете? Разбудите, если что? Он кивает. Я приваливаюсь к стене, заматываюсь в мантию и закрываю глаза. В голове все еще Снейп среди герани, но в этот раз он не уходит, а садится в кресло и что-то рисует. Движения его руки рваные, отрывистые, это скорее похоже на штриховку, чем на настоящий рисунок, но я никак не могу разглядеть, что же он изобразил — и прежде, чем мне удается предпринять еще одну попытку, он убирает лист пергамента в кожаную папку. Я засыпаю. Через мгновение, как мне кажется, я чувствую, что из-под меня что-то пытаются вытащить. Медленно, но настойчиво, неуклонно. Меня немного приподнимают. — Эй, — говорю, не открывая глаз, — зачем? — Затем, что ты лежишь на куске мантии, которым должен быть укрыт. Я принимаю это за разумную причину и перестаю сопротивляться. Он закутывает меня в мантию, зачем-то поправляет мне волосы, не спеша убрать руку. Я нахожу его запястье, сжимаю. — Не уходи. — Поттер, — это все, что он может — или успевает — сказать перед тем, как я нахожу его губы и прижимаюсь к ним своими. — Не уходи, не в этот раз. Останься. Он не отвечает, только целует меня крепче, прижимает к себе, и я ощущаю, что между нами ничего нет — кожа на коже, горячая на горячем. — Почему ты голый? — мне любопытно, ничего не могу с собой поделать. — Мне тоже нужно было просушить одежду. Дождался, пока ты уснешь, и разделся, уснул сам, а потом проснулся, вижу, ты мантию с себя скинул. — Ага, — говорю и целую его снова, — интересная история. Мы целуемся по-новому. В тот раз это было что-то вроде броска костей на удачу — да или нет, пан или пропал, а теперь мы наслаждаемся процессом, закрыв глаза. — Ложись со мной, — я двигаюсь, освобождая ему место на колючей шерстяной мантии, — ложись. — Мне не кажется, что это разумно. — Знаю. Но ты все равно ложись. Он сдается, опускается рядом, прижимается ко мне — когда его возбужденный член упирается мне в живот, я странно доволен, потому что считаю это доказательством того, что нравлюсь ему. Он хочет меня. Надеюсь, явные признаки того, что это взаимно, он тоже воспримет как комплимент. Северус берет мой член в руку, двигает ею осторожно, сжимает, вверх-вниз, плавно, размеренно. Наш поцелуй, его движения, мои сдержанные стоны, потрескивание костра, ливень на улице — все сливается в один чудесный звук, который будет помниться мне еще слишком долго. — Я хочу тебя, — выдыхаю ему в губы, не веря, что говорю это. — Здесь? — Именно, — отрываюсь от его губ, переворачиваюсь на другой бок, бесстыдно выпячиваю задницу, к которой тут же прижимается его горячий член. Смазки нет, поэтому приходится использовать слюну, но это даже возбуждает. Через плечо я вижу, как Северус смазывает себя, слегка сжимая основание, перебирая в руках яички, и понимаю, что у него красивый член — гладкий, с крупной головкой. Мне хочется попробовать его на вкус. — Подожди. Дай мне кое-что сделать. Я разворачиваюсь к нему лицом, опускаюсь ниже, еще ниже, пока напротив моего рта не оказывается головка члена, которую я тут же беру в рот, отчаянно пытаясь вспомнить детали минетов, которые доставались мне, но не могу, у меня в голове — в прямом и переносном смысле — только Снейп. Поэтому я сосу его член вдохновенно и старательно, успокаивая себя тем, что у меня еще будет время научиться делать это правильно. Сегодня я сделаю это по-своему. Снейп лежит на боку, придерживает меня за волосы, едва покачивая бедрами, и вздыхает так сладко, что я понимаю — ему нравится. — Гарри, иди ко мне, ну же! Он помогает мне выпутаться из мантии, подняться повыше, повернуться к нему спиной. — Я растяну тебя, больно почти не будет, хорошо? — Нет, — я не могу больше ждать, — давай сразу, я потерплю. Он целует меня, приставляя головку, мокрую от моей слюны, ко входу. Я предсказуемо дергаюсь — это непривычные ощущения, а уж когда он начинает надавливать, входить… Пару минут я лежу, сцепив зубы, а потом боль отступает, и я пробую двинуться. Снейп гладит меня, подхватывает ритм, сначала осторожно, а потом, понимая, что мне больше не больно, уже не сдерживается. Я схожу с ума от того, что это действительно происходит — я, Снейп, пещера, его член в моей заднице, мои стоны, его вздохи. Он находит мой член, дрочит мне, и это добивает меня. Я кончаю. Снейп выходит из меня, пару раз пробегает рукой по стволу — и срывается за мной следом. — Ну вот, — я еле могу говорить, но все же говорю, — мантии снова придется стирать. — Придется, — он целует меня в висок, — спи. Я подчиняюсь. Утром я оказываюсь один. Снейпа нигде нет — нет ни его вещей, ни палочки, ничего. Я наспех одеваюсь, выбегаю из пещеры, забираюсь на холм недалеко от нее и понимаю, что все это время мы находились недалеко от лагеря, минутах в пятнадцати ходьбы. Я вижу, как над таверной вьется дым. Чарли не ругается, нет. Он отдает мне палочку, смотрит на меня, а потом начинает смеяться. — Что? Что смешного? — спрашиваю, а вдруг понимаю, насколько это все нелепо. Мы со Снейпом прятались от драконов, ночь провели как дикари, возле костра, и это все, находясь в паре километров от теплых уютных кроватей. — Чарли, ты прости, что так вышло. — Да ерунда. Ты, главное, статью напиши дельную, чтобы народу интересно стало. — Обещаю. А Снейп уже… — Аппарировал, ага. Кстати, Гарри, совсем забыл! — Чарли достает из ящика ту самую папку, — передай ему, а! На месте преступления нашли вчера, да я и забыл. — Конечно! Беру ее трясущимися руками, заранее зная, что совершу ужасное преступление, как только доберусь домой — я открою эту папку. Дома, не раздеваясь и бросив сумку с вещами возле двери, я открываю папку. Смотрю на листы пергамента и не верю своим глазам — на каждом нарисован я. На некоторых есть подписи, одна неожиданнее другой: «Не думать о Поттере», «Это последний рисунок», «Не вспоминал о нем уже пятнадцать дней». Это так нереально, что я в любой момент готов проснуться — но время идет, а этого не происходит. Когда я отнес в редакцию свою статью о драконах, то никак не ожидал, что через двадцать минут Гермиона выбежит из своего импровизированного кабинета на втором этаже и вцепится мне в рукав. — Ты серьезно? То, что там написано, правда? — Да, я трогал дракона, Гермиона. Она вздыхает и смотрит на меня как на дурака. — Нет, я про часть о Снейпе. Ты правда влюблен? — Мне кажется, я люблю его. Она немного думает, прежде чем спросить: — Ты уверен, что хочешь сообщить ему об этом вот так, через журнал? — А почему нет? Я пошлю ему выпуск с совой. Это единственный способ заставить его наконец поговорить со мной. Это должно сработать. Это обязано сработать. Я написал о том, что в путешествиях нужно не только видеть новое, но и замечать важные изменения в себе — так я заинтересовался Северусом Снейпом, не мог перестать думать о нем, а потом влюбился. Это произошло в момент, когда он прыгнул за мной, именно тогда я это понял. Ведь он тоже понятия не имел, что там, за краем скалы, но шагнул в пропасть, чтобы спасти меня. Я понял, что он нужен мне. И я написал об этом — конечно, и о драконах написал, много, с чувством, с огоньком, Чарли должен быть доволен. — Значит, отправляю в печать как есть. Но статья прекрасная, Гарри. Я надеюсь, что он придет. — Значит, нас уже двое. Мы обнимаемся, и я ухожу домой. * * * Через пару дней после того, как выпуск с этой статьей выходит в свет, а один экземпляр отправляется Снейпу с моей личной совой, я возвращаюсь в редакцию. Там как всегда оживленно и шумно, мне приходится протискиваться в свой кабинет через толпу людей, каждый из которых хочет со мной поздороваться и высказать, что он думает. Я киваю, благодарю, хмурюсь — далеко не всем нравится такой поворот событий. У меня в кабинете темно, я зажигаю светильники и сажусь в кресло. — Поттер, — его голос раздается из противоположного конца комнаты, но я не удивляюсь, я надеялся, что так и случится. — Снейп. Он встает, подходит к столу и кладет на него руки. Мне тоже приходится встать. — Ты пришел, чтобы сказать мне, какой я идиот, да? — Да, — говорит он, касаясь моей щеки чуть подрагивающей ладонью, — а еще, чтобы оформить положенную мне бесплатную подписку. — Пожизненную? — обнимаю его, притягиваю к себе и улыбаюсь. — Очень на это надеюсь. ~fin~