Сборник колдографий о Золотом Трио

— Почему же не ты? — А разве не очевидно? — она хрипло смеется, откинув голову назад, а светлые волосы падают с плеч, тут же открывая тонкие, выпирающие ключицы. Взгляд Драко скользит жадно по ним, медленно спускаясь ниже, к глубокому вырезу иссиня-черного платья. В высшем свете такое не носят. Слишком вызывающе. Слишком откровенно. Не подобает истинным леди. — Потому что я разнесу твой Малфой-менор к чертям. — Я тебе никогда не позволю этого сделать, — точно, она же не леди. Леди не курят тонкие маггловские сигареты и не стряхивают пепел на дорогой паркет из волшебного дуба. И не улыбаются нагло при этом. — А тебя никто и не будет спрашивать, милый, — она снова затягивается глубоко и тонкую струйку дыма выпускает тягуче-медленно. Специально дразнит, пухлые губы трубочкой складывая. А он только покрепче в подлокотник своего кресла пальцами вцепляется и дышать пытается размеренно, не допуская опрометчивого нервного вздоха. Нельзя. — По кирпичикам разберу, — почти шепчет и в глаза неотрывно смотрит, будто тайны все его знает. Будто все его желания ей известны. — Твои достопочтенные родственники этого же не могут допустить. — Если я скажу, то они разорвут помолвку с Асторией, — он сам не верит в то, что говорит, и она прекрасно это понимает. И поэтому снова смеется, переворачивая у него внутри все. Не так, как Белла когда-то смеялась: не безумно, не только потому что ей одной весело, а там пусть весь мир пропадет. Нет. Дафна смеется, будто издеваясь, веселясь над человеческой глупостью и торжествуя из-за собственного превосходства. И бесит при этом больше, чем тетушка. — Если ты это попробуешь сделать, — она встает со своего кресла одним движением плавным, идет к нему не торопясь, чтобы он каждым изгибом ее тела насладился, ведь облегающее платье показывает больше, чем скрывает. Наклоняется близко-близко к нему и пальчиком подбородок поднимает, аккуратным ноготком чуть в кожу вонзаясь. Чтобы он почувствовал, кто тут главный. Чтобы он запомнил, что не он решает. — Я уничтожу тебя вместе с твоим чертовым дорогим поместьем. — Почему ты ее так опекаешь? — Я ее опекаю? — она одну бровь, аккуратно подведенную, приподнимает в усмешке, а во взгляде снова огонь этот обжигающий, по ночам его мучащий и тело постоянно изводящий. Он, кажется, дышать даже забывает, а ноготок все глубже в его тонкую молочно-белую кожу впивается. — Поверь, твоя будущая жена — последний человек на этом свете, которого нужно опекать. — Почему же тогда все ее дела ты решаешь? — он теряется окончательно, вообще переставая что-либо понимать. От усталости, кажется, даже глаза прикрывает и голову назад откидывает, затылком в спинку кресла упираясь и ускользая от длинного ногтя Дафны, который всё-таки неглубокую царапину на подбородке оставляет. — Потому что нет только ее дел или только моих. Мы одна семья, и дела у нас общие. Она делает затяжку последнюю, откидывает окурок куда-то в угол, выдыхая струю дыма прямо в лицо Малфою. Тот же не морщится даже, привык просто. Улыбается только как-то натужно, пока колдокамера щелкает, и пальцами легонько по подлокотнику стучит, ощущая себя по-настоящему слабым, в угол загнанным, и ему самому отчаянно курить хочется. А отец в соседней комнате тем временем последние детали брачного договора с миссис Гринграсс и ее младшей дочерью обсуждает и тоже улыбается, радостно только. Так, как хорошей сделке улыбаются.