тишина в хаосе

Агония. Ты словно сгораешь заживо. И этот огонь никак не хочет поглотить тебя полностью, он мучает, медленно растягивает своё садисткое удовольствие, разрывая каждую клетку твоего тела на крошечные атомы. Час за часом. Пока в конце ты не оказываешься у примитивного яркого света в конце этого бесконечного тёмного тоннеля мучений. Ты знаешь, что это не конец, знаешь, что последует за твоим падением в белоснежный омут, но терпеть на это больше сил нет, поэтому ты сдаешься всевышним силам, тянущим к спасающему свету. Это и есть конец. Для тебя. Ни чувств, ни боли, ни облегчения. Ты просто замираешь в вакууме вне времени и пространства, и будто из-под толщи воды слышишь тихий утробный рык. Это уже не ты, тело твоё, да, но не ты. Не ты рычишь на живых, не ты на них кидаешься в жадной попытке оторвать кусок желанной плоти. Ты тут, в окружении пустоты и апатии. <center>***

Этот день был ничем непримечателен. Один из сотни таких же. И Чанёль буднично гнался за своим мужем, сбегая от кучки обезумевших зомби. И единственное, что ему хотелось, так это курочки из KFC. И, может быть, вернуть этот мир на место, а то слишком уж он перевернулся с ног на голову. В конце концов, люди должны кушать курочку из KFC, а не людей, правильно же?! Но всё по порядку, да? Солнце на горизонте, печально отблескивающее в окнах забытых высоток мегаполиса, заброшенные машины на каждом углу и разбитые окна никому ненужных мини-маркетов. Вот и всё, что их окружало, не считая той рычащей кучки, что с завидным усердием гналась за уже давно не целехеньким фургончиком, тихо гудящим и отбивающим любые напасти слишком уж сильных ходячих. — За что, скажи мне, Пак Чанёль, за что мне достался такой оболтус? — взмолился Лухан, нервно постукивая пальцами по стволу автомата. — Нет, ну надо было тебе разгромить половину магазина? Ещё и оружие забыл! Скажи мне, кто здесь альфа: я или ты? Чанёль сжимает крепче руль, взглядом упираясь в серость асфальта, и бормочет что-то наподобие «я». — Громче, — а Лухан ведь и правда не на шутку разозлился. — Я, — отчеканивает альфа, сворачивая с трассы на знакомую тропу. Позади вроде никого, это успокаивает. — А теперь торжественно поклянись мне не быть больше таким долбаёбом, не пытаться подшучивать на выездах в город и всегда носить с собой оружие, — выдыхает, медленно успокаиваясь, омега, выходя из машины и открывая заднюю дверь. — Теперь будь хорошим альфой и перенеси всё в хранилище. Чанёль только выдыхает на это раздражённо: он что, виноват в том, что та витрина упала? Ну да, это он задел, когда пытался разыграть Лухана, но упала-то та сама! И оружие само забылось в машине!.. Но просьбу выполняет, честно перенося коробки в дальний шатёр, сетуя на отличное воспитание и свою половую принадлежность. Ох уж эта тяжёлая жизнь альфы… — Не забудь проверить рацию, а я пойду за ягодами, — разрывает тяжёлые мысли Чанёля родной голос и он только кивает, всё ещё дуясь на то, что его отругали, как мальчишку. Нет, ну правда, это же первый и последний раз, что его так отчитывать? Ну или второй…, а может уже и пятый. Альфа тяжело вздыхает, отставляя последний ящик поближе к тканевой стене, и идёт выполнять свои обычные обязанности. Только рация привычно молчит. Этот день же ничем непримечателен. Один из сотни таких же.

***

— Эй, а где ягоды? — оглядывает только пришедшего Лухана Чанёль, щурясь, но аккуратно поправляя деревяшки в костре. — И почему так поздно? Солнце почти село, а ты без оружия. — Прости, опять всё съел и забыл о времени, — пожимает омега плечами, едва приподнимая брови в жалостливом виде. Уж он-то знает как избежать нотаций, он же не глупый альфа! И тихо посмеивается про себя от этих мыслей и тихого бурчания Чанёля. — Неси всё, будем ужинать, — альфа шипит на последних словах — палец обжог, а после и сам едва слышно посмеивается от своей сегодняшней неудачливости. «Пора и правда становиться серьёзнее и внимательнее», — вертится яркой вывеской на периферии сознания, но всё затмевается лёгкой улыбкой и всем видом домашне-нежного Лухана, ради которого он готов навсегда оставаться шутливым придурковатым пацаном, только лишь бы тот не забывал смеяться (хотя бы мысленно). — Сегодня шикуем, — шутит омега, помешивая рамён и закидывая в него пару маринованных яиц и консервированных овощей. — Пора бы тебе научиться готовить, ленивый альфа, — легко тыкает локтём в рёбра Чанёля Лухан и улыбается на его недовольство: не альфье это дело — готовка. — Просто поменьше пропадай в кустах с ягодами, — находит решение парень, а омеге приходится лишь вздыхать: знал бы он всё, наверное, побежал бы уже искать в городе поваренную книгу несмотря на ночь. Знает он его, слишком хорошо знает.  — Прости, — криво улыбается Лухан, снимая кастрюлю с огня и отдавая одну из тарелок с приборами альфе. Тот дарит улыбку в ответ, совсем иную, нежную, и тихо басит «ничего», а после шипит — язык обжог. Омега на это только смеётся, наигранно вздыхая, и тянется за бутылкой воды. Ох уж этот альфа.

***

Ночь в лесу поглощает темнотой всё в округе похуже, чем в городе. Очертания деревьев уже и не разобрать, когда костер медленно затухает, играясь с ветром янтарными угольками, и только звёзды яркими пятнами выделяются на этом фоне, едва ли освещая округу. Чанёль напевает тихо, и так же выводит мелодии пальцами на гитарных струнах, чтобы внимание лишнее не привлекать, и наслаждается этим вечером словно последним, как и всегда. В старом мире никто не мог предугадать, когда тебя настигнет старушка-Смерть, но в новом все стало куда хуже. Вот и приходится забивать голову такими глупостями вроде: каждая ночь последняя, каждый поцелуй — на прощание. Лухан же только наслаждается чужим теплом через мягкую ткань рубашки и тихой музыкой, успокаивающей натянутые нервы. Пение Чанёля стало последним лекарством от кошмаров, едва ли спасающим, но помогающим. Боль в сердце не утихает со временем, но альфа помогает сгладить ее острые углы, так и норовящие вскрыть заживающие шрамы. — Лухан, они говорят, что военные устроили лагерь в Пусане, до него инфекция ещё не дошла! — Родители… родители, они в Пусане… — В Пусане спокойно, мы будем спасены! Пусто. В Пусане пустота, здесь нет жизни. Только ветер разносит скрипы и рык, только ходячие гуляют по улицам в поисках жертв. Пусан пал. Как и все города потерянного мира.

Мир потонул в безмолвном хаосе, Ной не успел смастерить лодку.

— Родители… родители, они в Пусане… «Бах, бах», — два тела на земле. — Лухан, Лухан, проснись! — Чанёль аккуратно трясёт дрожащее тело, которое он ещё ночью перенёс в спальную палатку, только омега не спешит открывать глаза, из которых по щекам стекают холодные слезы. Этот день был ничем непримечателен. Всё как всегда. — Что… Что ты… — Они были заражены, Лухан. Слёзы обжигающие, практически настолько же, насколько сжимающийся вакуум в груди, режущий собой органы. Он бы сейчас лучше застрелился сам, только чтобы не чувствовать этого. Два тела на земле и разорванное сердце внутри. — Лухан! — голос альфы становится громче, в пределах разумного, конечно, но для привыкших к тишине ушей оглушающе. Омега открывает глаза, не до конца проснувшись, смотрит с презрением и ненавистью и даже не пытается стереть мокрые дорожки с лица. Не чувствует. Этот день был ничем непримечателен. Всё как всегда. И Чанёль привык. Поэтому обнимает осторожно, аккуратно поглаживая по спине, и шепчет то ли извинения, то ли убеждения в том, что всё хорошо. Уже хорошо. И никак иначе. А затем слышит тихое «прости» охрипшим голосом. Только прощать не за что. Но Чанёль всегда кивает на это и ведёт ослабевшего от изматывающего сна парня к самодельной раковине, чтобы смыть последствия ночи и забыть обо всём до следующего наступления темноты. Лухан и правда обо всём забывает на день, управляясь с засыхающими грядками, горой грязной посуды, невесть что творящим альфой и «сбором ягод в лесу», которые он, конечно же, не принесёт в лагерь, в перерывах между всеми пунктами. Эта рутина утомляет не так, как та, что была до случившегося в мире хаоса, но изматывает не меньше, когда сотни дней сливаются в одну картинку, сердцевиной которой является постоянный страх. Ни один из них не показывает его, может только нахмуренными взглядами, но каждый ощущает будто эквилибрируют на натянутом над пропастью канате без страховки. И ни края, ни конца. Чанёль хмурит брови, окидывая непривычно серьёзным взглядом сереющее от туч небо, и прислушивается внимательнее к шёпоту деревьев, будто они могут дать ему подсказку. Отчего-то уже третий день между лопаток зудит едко-противный страх, не давая вздохнуть и предупреждая об опасности. Шестое чувство никогда ещё не подводило альфу и от этого знания спокойнее не становится. Ещё и Лухан всё время пропадает невесть где. — Эй, может сегодня останешься в лагере? Или мне с тобой пойти? — Чанёль мог бы включить суперальфу, запретить, удержать силой, но он не умеет. Просто не умеет так с Луханом, от того и поддается так легко ему, верит и доверяет. — Прости, — поджимая губы уходит омега, не забыв прихватить старенький, но острый кинжал, не раз выручавший и спасающий его жизнь. И не всегда от ходячих. И Чанёль остается сидеть, потому что Лухан мальчик тоже не маленький и знает, что делает. И чувствует он ту же приближающуюся опасность, что и альфа, только виду не подаёт. А скандалы сейчас не нужны никому, только навредят. Чанёль проверял. Лухан только сильнее сжимает положительный тест в глубоком кармане (и когда он только успел его стащить в той суматохе в последний выезд в город), и уходит подальше от лагеря, чтобы уж точно упрятать своё состояние от альфы. Тому знать пока не обязательно, он же… как ребёнок безрассудный, всё внимание переключит на Лухана, а о ценности своей жизни совсем позабудет. А Лухан один оставаться не собирается. Он не выдержит.

***

— Эй, что у нас с провизией? — басит хмурый Чанёль, вновь настраивая молчащую рацию. Хмурится и Лухан, заходя в шатёр и оглядывая пустые коробки. В прошлый раз они мало что успели прихватить с собой, на месяц всего хватило. Поскорее бы выросли посаженные овощи, не пришлось бы мотаться в город так часто. — Дня на два, — щурится на солнце омега и оглядывает взошедший «огород» неподалеку. — Тогда завтра в город, — Чанёль важно чешет щетину, словно фермер из сериалов для домохозяек, и ловит взглядом время на наручных часах. Скоро закат. — Давай ужин готовить, ляжем пораньше, чтобы завтра успеть всё сделать пока не сядет солнце. Лухан улыбается своему сравнению, они и правда как старая деревенская пара с садом на заднем дворе, и отправляется на импровизированную кухню готовить ужин своему мужу, давая себе хоть на пару минут забыть о всём кошмаре, что в паре километров, и представить их счастливую жизнь. Втроём.

***

— Хватит копаться, скоро гости нагрянут, — шипит Лухан, замечая снова витающего в облаках Чанёля, высматривающего невесть что в дальней витрине. — Я не хочу возвращаться сюда в ближайшее время, так что нужно собрать побольше всего, — и омега уже готов топнуть ногой или поколотить этого долговязого раздолбая, лишь бы он начал ему помогать. Вот и за какие грехи этот альфа достался такому хорошему Лухану? Чанёль наконец-то отвлекается, улыбаясь недовольному мужу, и подбирает с пола несколько коробок с консервами, рамёном и водой, относя их в припаркованную к самой двери машину, заодно проверяя всё ли чисто на горизонте. — Так, ещё вот это возьми, — впихивает уже кажется пятидесятую коробку Лухан Чанёлю в руки и хмурится, проверяя по списку — ну точно обычная женатая пара в обычном мире. Слышится шорох, заглушающийся стонами и рычанием. Чанёль застывает. Лухан следует его примеру, интуитивно обхватывая живот, прикрытый свободной худи, руками. За большими окнами, спрятавшимися за высокими витринами, виднеются ходячие. Не один и не два, и палец нервно подрагивает на курке пистолет-автомата. Их больше сотни. И страх, выедавший позвоночник столько времени, сжимается до комка в горле, вызывающего тошноту, вводя лошадиную дозу адреналина внутривенно. — Бежим! — альфа не знает куда, просто перебирает ногами ступеньки и тянет омегу ближе, вслушиваясь в рычание и клацанье зубов, которые уже слишком близко. Три поворота, две двери, открытая крыша трёхэтажки с переломанным замком на железной цепи. Чанёль не знает откуда у него столько сил, чтобы эту самую цепь намертво замотать лишь бы никто не прошёл, но он и не хочет вдаваться в подробности сейчас своим мутно-пустым сознанием. Лухан оседает у парапета, не чувствуя ни холода промёрзшего под ветрами бетона, ни теплоты слёз. И не слыша кошмара, творящегося десятью метрами ниже. В голове каша похуже той, что у альфы, а сердце отказывается стучать нормально даже под давлением выравнивающегося дыхания. Он и правда думал, что это конец, что это то место, где те фантазии, что наваливаются теплой негой в порывах спокойствия, окончательно разобьются о мраморный пол реальности магазина. Чанёль присаживается рядом, пряча лицо в ладонях и обжигая кожу дыханием. Внутри закипает страх с подступающим отчаянием, а мозг никак не хочет заводить остановившиеся шестерёнки, не желающие помогать в такой важный момент. Железная дверь с присущим грохотом медленно ломается под не останавливающимися ударами изнутри, прогибаясь угловатыми полукругами, призывая бежать скорее с этой крыши, но ноги тоже не слушаются, превращаясь в вату, а коленки дрожа подгибаются. И единственное, что может сделать Чанёль — так это обнять Лухана, прижать крепче к себе, заглушить его тихие всхлипы в ворохе толстой кофты, и ждать. То ли успокоения омеги, то ли Смерти, в итоге прорвавшей хилые двери. Ни того ни другого не наступает, но вот громкие выстрелы рядом со зданием заглушают даже собственные далеко не радужные мысли. И Чанёль вздрагивает, медленно поворачивая голову и приподнимаясь, отпуская так же замершего на пару секунд Лухана. За парапетом, тремя этажами ниже, лишь куча обездвиженных ходячих у входа и отзвуки новых выстрелов уже внутри здания. Выше. Второй этаж? Выше… Лестница? Выше. Третий? Выше… последняя лестница здания, ведущая к крыше?.. — Открывайте давайте, — голос громкий, но всё же мягкий, присущий омегам. И не заражённым. Чанёль в прострации встаёт, на негнущихся ногах доходит до наполовину поломанной двери, и сам не зная как раскручивает металлические узлы, так отчаянно их защищавшие всё это время. — Ну здравствуйте, — Кёнсу усмехается и перебрасывает автомат через плечо. — И чего застыли?! Пойдёмте, пока эти чёртовы твари снова не прибежали на шум. Лухан с Чанёлем безмолвно кивают китайскими болванчиками, все ещё находясь в шоке, и по инерции переставляют ноги, следуя за новыми знакомыми, перешагивая трупы и устроенный ими беспорядок. — Спасибо, — хрипло басит Чанёль, пропуская своего омегу вперёд, чтобы тот оказался в середине их маленькой толпы и с ним точно ничего не произошло. — Должны будете, — усмехается Кёнсу, мельком оглядывая новых знакомых лишь на секунду отвлекаясь от дороги. — Вы где остановились? — вопрос щепетильный для самого парня, они-то с Сехуном так и не нашли подходящего убежища в Пусане, вот и бродят перестреливая заражённых от злости на ложные слухи тут и там. — В лагере за городом, — наконец-то подаёт голос Лухан, сильнее сжимая рукоять пистолета. В новом мире доверять никому нельзя. — Вот и славно, отплатите нам должок приютив, а то мы так ничего путного в этом городе и не нашли. Я Кёнсу, кстати, муж этого оболтуса, — и кивает на рядом идущего парня, за всё время так и не проронившего ни слова. — Сехун, — не дожидаясь вопроса кивает парень, тяжело вздыхая и поглядывая на Чанёля, а тот только в понимании повторяет жест. Ох уж эта тяжёлая судьба альф! — Чанёль, — отзывается тот, перекидывая пистолет-автомат через плечо, не видя уже опасности в новых знакомых. — Лухан, муж этого оболтуса, — кивает омега на рядом стоящего парня и подмигивает Кёнсу под его тихий смешок и фырканье альф и убирает пистолет в кобуру, ремешками стягивающую бедро. Чанёль с Сехуном поднимают ещё пару коробок, брошенных где-то в углу Луханом и на удивление не задетых ходячими, и тащат их в машину вместе с омегами, уже обговаривающими устройство лагеря.

***

— А у вас тут неплохо, — цедит Кёнсу, оглядывая палатки, шатры и грядки оценивающим взглядом. — Мы этот лагерь просто нашли, если честно. Не знаю вернутся ли сюда те, кто здесь жил до нас, но пока есть безопасное убежище и ладно, — Чанёль поджимает губы на этих словах Лухана, а Кёнсу выдыхает «вряд ли кто-нибудь вернётся», пропуская пустой взгляд сквозь деревья. — Пойду ягоды соберу, — едва сжимая кофту на животе говорит Лухан, и чуть не ровной походкой идёт к полосе леса с поляны. — Ага, — привычно кивает его альфа, уже не обращая на это внимания, и идёт разгружать машину, зазывая за собой Сехуна. И только Кёнсу это настораживает, он же всё-таки не альфа, не замечающий очевидного у себя под носом, поэтому кивает своему мужу и отправляется вслед за омегой по протоптанной тропинке. — И давно? — Кёнсу гладит аккуратно по спине согнувшегося омегу, вновь прощающегося со своим обедом и встречающегося с кислотным привкусом во рту. Но ответа не слышит даже в тихом перерыве, из чего приходится делать свои выводы. — Долго ещё будешь скрывать? — Сколько смогу. Знаешь же их, только скажу — и он о своей жизни вообще забудет, отдастся с головой в мою защиту, — выдыхает Лухан, как можно ниже натягивая худи, а второй омега только понимающе тяжело вздыхает. Как же тяжело с этими альфами. — Не хочу потерять его. Не то время и не то место. Понимают оба. Но сделать уже ничего не могут. Поэтому безмолвно решают сохранить тайну пока это будет возможно и отправляются обратно в лагерь. Лухан чувствует, что дышать становится легче, что и правда секреты хранить в одиночку безумно тяжело, а не делиться такими событиями ни с кем и взвешивать всё на свои плечи ещё тяжелее. Кёнсу молчит, когда Сехун задает немой вопрос, и мотает головой. Ягод они так и не принесли. А Лухан не проронив ни слова отправляется разводить огонь для ужина, мысленно благодаря омегу за всё. Очередной закат наваливается на высокие кроны обожжённых летним солнцем деревьев.

***

— А как вы оказались в Пусане? — тянет Чанёль, вновь втягивая обжигающую губы лапшу и запивая ее обжигающим уже горло соджу. — Мы были в лагере около границы, но люди потихоньку начали и там заражаться, так что пришлось уйти, — начинает Кёнсу, добавляя и себе горячительного напитка в кружку. — С нами ушли ещё пара ребят — Минсок и Чондэ, они-то и сказали нам, что по слухам в самом начале власти говорили перебираться в Пусан, там якобы военные обустроили лагерь выживших. Вот мы и пошли, терять-то уже было нечего, — и взглядом впивается в колыхающееся медленно заглушающееся пламя, танцующее тёплыми бликами, на полминуты замолкая. — Те парни получили сигнал от друга и поехали его спасать, поэтому мы остались вдвоём. Знаю, что нельзя было верить этому, как в дешёвом кино, ей-богу, но мы дошли до Пусана… — И встретили только ходячих, — заканчивает Лухан, грустно улыбаясь и пряча взгляд на дне чашки. Они ведь когда-то с Чанёлем так же повелись на всю эту брехню. — И вас, — улыбается Сехун, пытаясь разрядить обстановку. Слишком уж надоело всё это, утомило до жути и сейчас хочется просто насладиться моментом. В конце концов, может это их последний вечер у костра? — И нас, — поддерживает его Чанёль, подхватывая улыбку и достаёт гитару, оставленную скучать за спиной. Больше никто ничего не говорит — это и не нужно. Чанёль водит пальцами по шершавым струнам, выводя знакомые мелодии, и тихо подпевает в такт Кёнсу, на пару часов забывшего кошмар, творившийся в мире. Лухан вновь укладывает голову на плечо своего мужа, медленно засыпая, а Сехун приобнимает своего омегу, наслаждаясь его теплом, и откидывает голову, бегающим от алкоголя взглядом оглядывая полночные светила. Он далеко не астроном, да и гадать по звёздам не умеет, но всё равно тихо молит их, а может и ещё кого близкого им, о том, чтобы эти вечера не заканчивались. О вечности альфа и не мечтает, лишь бы на его век хватило.

***

Дни тягуче перетекают из одного в другой, ставя всё на круги своя, создавая ощущение будто Сехун и Кёнсу всегда были в этом лагере, всегда жили рядом с Луханом и Чанёлем. Маленький огород тянется выше к солнцу в попытках напитаться теплом до сезона летних дождей, давая надежду на то, что когда еды в городе не останется, он их спасёт от голодной смерти в зимние морозы, а жизнь протекает медленным тёплым течением, размывающим страх и дарующим минуты свободы от гнетущих мыслей. Лухан не спеша обучает Кёнсу шитью — единственное, чем можно развлечься в этом богом забытом месте, а Кёнсу в свою очередь учит Лухана по вечерам готовке: он-то даже из остатков продуктов сможет сварганить что-нибудь грандиозное. Лухан тихо восхищается этому навыку, а Чанёль по-доброму подкалывает его, не забывая смотреть так, что и злиться совсем не хочется. И пока омеги заняты своими делами, альфы тихо шутят либо над разобранной изжившей себя рацией, либо над капотом ещё полного сил фургона, найденного когда-то на ныне пустующей трассе. Всё перекатывается в ту обыденность, которую Лухан любил теперь чуть больше, и в которой он научился сжимать зубы чуть крепче во сне, чтобы не закричать, не заплакать и не перебудить всех своими проблемами, которых у каждого хватает сполна. Чанёль этому нарадоваться не может и теперь по утрам только крепче сжимает дремлющего омегу со спины, вдыхая родной аромат без ноток страха. Только тихая мирная жизнь и до наступившего хаоса вечной быть не могла — обычный закон для всех и каждого. А сейчас и подавно. Поэтому Чанёль чуть чаще обычного хрустит пальцами, нервно обдумывая, о чём же кричит его шестое чувство страхом по позвоночнику.

***

Сезон дождей наступает ожидаемо. А вот запасы кончаются неожиданно. Дождь застилает обзор стеной капель, глушит любой сторонний шум тихим стуком о землю, давит крыши палаток и шатров, гасит костры и практически убивает весь огородик, за которым так старательно следили омеги. Но все надежды на него и его спасительную силу в приближающуюся зиму рушатся, гоняя стадо мурашек страха от неизвестности будущего по спинам. Дождь почти губит их самих, не прекращаясь и топя ноги в слоях размокшей земли, разжигая тот всё ещё царапающий органы страх меж лопаток, выводя его на новый уровень. Кожа Чанёля бледнеет с каждым днём всё сильнее, а синяки под глазами похожи на грозовые тучи: теперь и он не может спать. Рация продолжает молчать, не подавая ни малейшего признака жизни, а город наполняться голодным рычанием измождённых ходячих. Им нужна плоть и эта плоть так умело скрывается за высокими деревьями лесополосы. До поры до времени, конечно же. Запасы кончаются и правда неожиданно: Кёнсу варит последний пакет рамёна, раскладывает последнюю пачку печенья по тарелкам и разливает по стаканам предпоследнюю бутылку воды. И все замолкают при виде этого ужина, давятся, понимая, что ждёт их завтра, но продолжают молчать. Выжить в таких условиях… Статистику приводить не хочется, но мозг почему-то разрывается процентами вероятности, не в силах отвлечься от грядущей поездки. — Утром, — серьёзно басит Чанёль, допивая кисловатый бульон. — По утрам реже идут дожди, да и светлее будет. Все безмолвно кивают, утыкаясь в тарелки, и ковыряя лапшу палочками, обдумывают общий план действий. Только в голове утренний туман и тихое рычание с отчаянными хрипами.

***

— Я и Сехун пойдём в магазин, Кёнсу за руль, Лухан оставайся с ним, — командует Чанёль, твёрдым взглядом очерчивая нечёткие фигуры домов, спрятавшиеся за линией дождя. — Сейчас слишком опасно, так что на улицу не высовывайтесь. Кёнсу злобно выдыхает, будто это не он перебил ту кучу заражённых, когда спасал Чанёля, но успокаивается под поглаживаниями Сехуна его бедра: так уж и быть, они с тыла прикроют. — Я тут на складе рылся и нашёл пару раций, так что если заметите что-нибудь — сообщайте по ним, но из машины не ногой, — добавляет своё Сехун, отдавая одно чудо техники омегам и пряча второе в кармане толстовки. Двери тихо хлопают, отдавая жизнь альф на волю богов, и омеги едва заметно вздрагивают, безмолвно желая удачи и умоляя тех самых богов не дать им погибнуть. Конец света заставляет поверить в кого угодно, лишь бы удержать теплящуюся в сердце надежду. Кёнсу вставляет в магнитолу диск с чем-то успокаивающим и умиротворяющим, найденный на днях в бардачке, и устремляет взгляд в окно, сжимая твёрдую пластмассу рации чуть ли не до хруста под тихое гудение мотора и такую же тихую песню о свете ночных городов, вселяющих надежду. Тихий смешок вырывается непроизвольно: в нынешнее время этот свет и правда мог подарить надежду на спасение, только его уже слишком давно никто не видел. Лухан сам не замечает как засыпает — привычка. Но будят его не как обычно — нежно или с беспокойством, будят его резко, с диким страхом, ощущающимся в каждом уголке автомобиля, и даже не дают очухаться, когда Кёнсу кричит «Ты тоже это видишь?», указывая на вход в тот самый магазин, куда недавно зашли их альфы. Лухан потирает глаза пальцами, ещё раз и ещё несколько раз, думая, что это просто сон не отпустил его. Надеясь. Но тёмные размытые фигуры за окном, медленно собирающиеся в толпу, не исчезают, а звукоизоляция машины уже начинает пропускать хрипы и рычание оголодавших гостей. — Чёрт, — выдыхает парень, без задней мысли обнимая живот и взглядом выискивая альф. Их нигде нет. — Чёрт! — Рация не работает. Идём, — сквозь зубы шипит Кёнсу, оглядывая столпившихся ходячих ненавистным взглядом. Оружие, аккуратно устроившееся на общем сиденье посередине хватают сжимающимися от страха и злобы пальцами, а двери громко хлопают, привлекая внимание. — Ну давайте, идите сюда, чёртовы отродья! Пуля летит за пулей, палец стирается на курке, а вторая рука только судорожно продолжает менять патроны, позволяющие медленно заканчивающемуся дождю рисовать красные узоры на сером асфальте. Лухан не замечает, как в толпе озверелых людей теряется второй омега, так отчаянно пробивающийся ко входу, ему не до этого, здесь бы себя спасти, но отчего-то взгляд цепляется за выходящих из освободившегося входа альф, и глаза начинают слезиться: он правда не верил. — Кёнсу! — на секунду отвлекается омега, оглядывая немного освободившееся пространство вокруг. — Кёнсу?.. — страх разъедающим тело ядом наполняет вены, разгоняя по телу оцепенение. Кто-то из ходячих чуть не хватает его за руку, только та по инерции двигается и стреляет в упор, привлекая внимания рыскающих взглядом парней. — Лухан! — слышится неровный крик с подорванным дыханием и Лухан выдыхает чуть спокойнее. Чанёль жив, Чанёль рядом. — Где Кёнсу? — раздаётся отрезвляющим в голове голосом Сехуна и омега чуть не роняет оружие, не в состоянии сказать правду. Потому что он не знает. Он не уследил. Чанёль поджимает губы, понимая всё без слов, и тянет за руку второго альфу, привлекая его внимание на пару секунд. — Я пойду поищу его, — теряется в общем шуме для Лухана, но не для рядом стоящего человека. Чанёль взглядом указывает на свою руку и Сехуну большего для понимания не нужно. Пол кисти до кости изорваны зубами. Надежда гаснет на дне глаз: ей никогда и не было места в этом мире, здесь уже никто не спасётся и сказку с хэппи эндом после окончания всего не напишет. — Отведи его в машину. И… Но Сехуну говорить не нужно, он читает между строк и по взглядам «спаси его», и хоть колени дрожат, а сердце разрывается от потери своего омеги, сейчас выбора нет: либо сгинуть всем вместе, либо спастись хотя бы вдвоем.

Вечно молчащая рация в лагере разгоняет шипение по тишине леса.

Поэтому Сехун только и может, что безвольно кивнуть и схватить за локоть Лухана, утаскивая его сквозь толпу падающих под меткими пулями Чанёля ходячих. А омега задерживает дыхание, не моргая смотря на остающегося вдалеке своего мужа, с капающей из руки крови и с нежностью во взгляде, что так непривычно для него в таких ситуациях. Тут и понимать ничего не нужно, всё понятно без разъяснений, но никто не говорил, что поверить в это будет легко. Лёгкие сжимаются, будто под давлением выпуская необходимый организму воздух, а пульс, кажется, доходит до всех пределов, разрушая сердце окончательно, превращая всё существо в прах. И Лухан сгорает заживо под мелкими каплями дождя, на негнущихся ногах добираясь до машины, в которой только недавно сидел с Кёнсу. В которой только недавно приехал со всеми. С Чанёлем. Громкий хлопок двери не отрезвляет от слова совсем, перед глазами всё продолжает плыть, усиливая эффект, когда фургон начинает движение, зацепляя несколько заражённых капотом. — Лухан… — начинает Сехун, сжимая руль до побелевших костяшек. Он сам распадается на атомы внутри, но мама учила быть сильным. Он же альфа. И сейчас он должен спасти этого омегу, чего бы это не стоило. Он обещал. И Кёнсу, и Чанёлю. — Лухан, послушай меня, — но слушать его не то чтобы не хотят, скорее не могут. Лухан почти задыхается, цепляясь за кофту в районе груди онемевшими пальцами. — Лухан! — и крик немного выводит сознание омеги в реальность, которая пугает своим… одиночеством? — Успокойся. Пожалуйста. Это вредно для ребёнка, ты же знаешь, да?! Сохрани его как память о Чанёле. И омега вздрагивает, перекладывая холодные ладошки на живот, и обжигает щёки горячими слезами сильнее, одновременно пытаясь выровнять дыхание. Он не пришёл в себя, но инстинкты работают быстрее сознания, заставляя защищать то единственное дорогое, что у него теперь осталось. У Сехуна же от Кёнсу не осталась ничего, кроме воспоминаний и маленькой стопки полароидных фотографий. Рация в кармане шипит, прерывается на тихие голоса и кажется спрашивает выживших. И Сехун на секунду замирает: вторая рация рядом с Луханом. — Эй, Пусан, есть кто живой? — раздаётся наконец-то чёткое по тишине запершего в ожидании салона. Машина останавливается на обочине. — Да мы её на улице нашли, вряд ли бы её выкинули живые, — сквозь шипение слышится отдалённый выкрик знакомым альфе голосом. — Минсок? — практически шепчет Сехун, поднимая рацию к губам и чуть громче спрашивает вновь. — Минсок? Чондэ? — А вот и малыш Сехун-и, — тянет Чондэ и усмехается, что едва ли слышно, но альфа немного расслабляется. — Мы освободили выезд из города, вы бы видели эту толпу, из леса вышла. Так что, заберёте нас с собой? Сехун выдыхает нервно, ногтем ковыряя кожу руля, и выдыхает «конечно». Теперь точно спасёт.

***

Чанёль подстреливает ещё с десяток зомби, за которыми из кусков одежды, перепачканных бордовой кровью, под разорванным мясом можно узнать Кёнсу, и выпускает оружие из рук, делая шаг назад. Не успел, не нашёл, не смог. Мысли мечутся по сознанию, добавляя едкое «и не смог бы», но голова идёт кругом от всего происходящего и альфа оседает на мокрый тёмно-красный асфальт, не заботясь уже ни о чём. Глаза сами собой закрываются и все мысли гаснут в наступающей темноте.

Агония. Ты словно сгораешь заживо. И этот огонь никак не хочет поглотить тебя полностью, он мучает, медленно растягивает своё садисткое удовольствие, разрывая каждую клетку твоего тела на крошечные атомы. Час за часом. Пока в конце ты не оказываешься у примитивного яркого света в конце этого бесконечного тёмного тоннеля мучений. Ты знаешь, что это не конец, знаешь, что последует за твоим падением в белоснежный омут, но терпеть на это больше сил нет, поэтому ты сдаешься всевышним силам, тянущим к спасающему свету. Это и есть конец. Для тебя. Ни чувств, ни боли, ни облегчения. Ты просто замираешь в вакууме вне времени и пространства, и будто из-под толщи воды слышишь тихий утробный рык. Это уже не ты, тело твоё, да, но не ты. Не ты рычишь на живых, не ты на них кидаешься в жадной попытке оторвать кусок желанной плоти. Ты тут, в окружении пустоты и апатии. Выстрел.

— Я спас их, Чанёль, — горький выдох серого дыма, а карман прожигает потрёпанный полароид со знакомыми ребятами, спасённым омегой и маленьким альфой.