Шрамы

I hurt myself today To see if I still feel. I focus on the pain - The only thing that's real.

Эрвин всегда мылся в одиночестве. Многие считали это одной из привилегий командора, наряду с наличием персонального кабинета и отдельной спальной комнаты в корпусе: рядовые разведотряда, разумеется, не имели практически никакого права на личное пространство. Некоторые (например, Ханджи) подтрунивали над его привычкой избегать общей купальни, и Эрвин всегда беззлобно усмехался в ответ на эти шуточные обвинения в стеснительности. У него были свои причины искать уединения, и не было нужды распространяться об этом. Чугунная ванна вмещала его массивное тело с трудом - приходилось поджимать колени практически к груди - однако горячая вода все равно приятно расслабляла все мышцы и щекотала кожу. Шумно выдохнув сквозь зубы, Эрвин с ненавистью признал, что испытывает от мытья наслаждение. Можно было бы отказаться от водных процедур вообще, но запущенный внешний вид командора неизбежно привлек бы нежелательное внимание подчиненных, стал бы поводом для сплетен и слухов. Отказаться от сна, отказаться от приемов пищи - это были выполнимые задачи. За ширмой, на столике у кровати стыл нетронутый вчерашний завтрак. Голову слегка вело; еще немного - и слабое тело обмякнет, погружая своего хозяина в глубокий темный сон без сновидений. Эрвин тряхнул головой, прогоняя дремоту, и схватился за щетку. Стал яростно, докрасна тереть плечи, колени, спину, руки, грудь, подолгу фокусируясь на одном участке кожи, пока от прикосновений жестких волокон её не начинало саднить. Этими руками он направлял своих солдат, посылая их на верную смерть. Эти ноги попирали землю рядом с огромными кострами, в которых тлели их трупы. В этой груди билось бесчувственное, злое сердце, которое было глухо к страданиям их друзей, родителей, любимых и упрямо продолжало биться, из года в год обеспечивая жизненными силами того, кто был достоин этого меньше всех. Из последней вылазки он вернулся невредимым. Конечно, он не мог позволить себе быть безрассудным на поле боя - иначе стал бы виновником еще большего количества жертв - но досада от этой несправедливости до сих пор клокотала у него где-то глубоко в глотке. Один из ветеранов разведки в той экспедиции лишился ноги и еще не очнулся от комы. Почему на его месте не оказался Эрвин? Почему судьба щадила его, не давая искупить вину даже увечьем - не то что мучительной смертью? Боль временно давала выход тому отвращению, которое он испытывал по отношению к самому себе, но даже в этом ему было отказано. От долгого сидения в одной позе спина и ноги затекли и стали ныть. Вместо того чтобы сменить положение или вылезти из ванны, Эрвин замер, сосредоточившись на чувстве все растущего дискомфорта. Вся кожа горела от жестких прикосновений щетки; где-то даже остались кровоточащие ссадины. Этого было недостаточно, всегда недостаточно. Ему хотелось, чтобы боль была всеобъемлющей, чтобы она мешала двигаться, говорить, мыслить, заменила все ощущения на свете. Каждый раз, когда они возвращались из походов, а люди кричали вслед их скорбной процессии что-то гневное, он втайне желал, чтобы над ним учинили самосуд: избили до полусмерти - или вовсе забили камнями. Но даже самые активные противники разведотряда в толпе редко переходили от слов к действию. И Эрвин вновь оставался наедине со своей неутоленной жаждой кары. Кипяток в ковше уже остыл, толку от него не было никакого. Бритва лежала на табуретке у стены, и, сидя в ванне, он не мог дотянуться до неё. Вода слегка выплеснулась через край, когда Эрвин поднялся и, пошатнувшись (голова закружилась, и в глазах полыхнули горячие белые звезды), ступил босыми ногами на деревянный пол. Взяв в руки бритву, он не смог сдержать улыбку: на футляре было аккуратно нацарапано имя Леви, который, вероятно, второпях перепутал их вещи. В голове слабо шевельнулась мысль: ему это не понравится. Леви всегда злился, когда Эрвин истязал себя. Но стыд и нежелание разочаровать Леви никогда не могли остановить его руку, занесенную над бедром, исполосованным белыми шрамами и рубцами. Эрвин не оставлял порезы на руках - боялся, что кто-нибудь заметит. На бедрах шрамы было, напротив, легко скрывать; к тому же, даже если какие-то порезы начинали кровоточить, рискуя запачкать светлую ткань штанов, пятна точно были не видны под кожаной накидкой, которая крепилась к ремню. Он сел на полу, не заботясь о пыли, тут же прилипшей к мокрому телу, и провел по коже острием - поначалу только царапая. Тело откликнулось знакомым жжением. Эрвин полоснул глубже, потом еще и еще, с каждым разом вкладывая в отточенное движение бритвы все больше ненависти и гнева. Он скоро потерял счет времени. Войдя в состояние, близкое к очистительному экстазу флагелланта, он запачкался в собственной крови; на глазах выступили слезы, а зубы заболели от усилия, которым он стиснул челюсть, чтобы не издавать ни звука. За ширмой скрипнула ручка двери, и Эрвин ахнул, судорожно бросаясь за полотенцем. Махровая ткань тут же окрасилась багровыми пятнами, ознаменовав неудачу его попытки прикрыться. - Не входите! - рыкнул он. Знакомые шаги за ширмой остановились. - Эрвин, ты в порядке? - Да, - заверил он, прикладывая все усилия, чтобы голос не дрожал и не звучал придушенно. - Я вернусь через полчаса, - тоном, не терпящим возражений, заявили из-за ширмы. - Задолбался спать в кресле. Дверь закрылась с негромким щелчком. Эрвин вновь тяжело опустился на пол и закрыл лицо руками. Сначала слезы текли почти бесшумно; но уже через пару минут он плакал навзрыд, скорчившись в углу, зажимая ладонью рот. Кожу на бедрах, прорванную почти до мяса, жгло нестерпимо, но от каждой судороги, прошивающей трясущиеся от рыданий плечи, от каждого глотка слюны с железистым привкусом крови - становилось легче. Может быть, сегодня он, наконец, посмеет лечь с Леви в одну постель. Может быть, даже позволит ему гладить себя по волосам и говорить хорошие, ласковые - пусть и ложные - слова. Может быть, даже уснет. А наутро чем-нибудь утолит голод.

***

Леви не спал - как не спал никогда в их первые совместные ночи после вылазок. Из раза в раз сценарий повторялся: командор возвращался из экспедиции, замыкался в себе - иногда на неделю или даже больше, - не общался с ним, не спал, не ел. Потом все становилось как прежде, и только на теле Эрвина - в местах, заметных только Леви - появлялись новые синяки, ссадины, ожоги или рубцы. Леви чувствовал себя абсолютно беспомощным, понимая, что ничего не может изменить, ничем не может помочь - и ему остается только наблюдать со стороны, пытаясь, по мере сил, облегчить страдания командора. Завтра утром он встанет раньше Эрвина и принесет ему сытный завтрак, чтобы восполнить нехватку пищи за то время, как тот морил себя голодом. Он не станет будить Эрвина, пока тот сам не проснется, и не позволит никому заявиться с рапортом - если потребуется, даже до вечера. Потом он промоет Эрвину его порезы и перевяжет самые глубокие. За все это время он не произнесет ни слова, потому что уже знает, что ни угрозы, ни уговоры, ни мольбы не остановят Эрвина - только заставят его чувствовать еще большую вину, на этот раз перед ним, Леви - за то, что заставил его нервничать. Потом будет новая экспедиция, новые потери, новые шрамы. - Ты самый милосердный, самый великодушный, самый чуткий, - повторяет Леви шепотом, зная, что сон Эрвина сейчас очень глубок и эти слова его не потревожат. Он садится на кровати и, приподняв одеяло, какое-то время тупо смотрит на темные полосы на обнаженных бедрах командора в голубом лунном свете; потом нагибается и, еле касаясь губами, чтобы не причинить боли, целует каждую из них. - Самый храбрый, самый добрый, самый хороший человек на всем этом свете. Эрвин хмурился во сне, с его губ слетали тяжелые прерывистые вздохи. Леви поспешно лег рядом и, крепко обняв его, стал дышать громко, глубоко и спокойно, заставляя бессознательно следовать задаваемому ритму. Лицо командора очень скоро смягчилось и стало умиротворенным, почти детским. Невозможно светлые ресницы теперь едва подрагивали, как-то дико контрастируя с темными тенями на коже вокруг глаз. Леви почувствовал острый прилив боли, жалости и любви. - Мы не заслуживаем тебя, - выдохнул он Эрвину в плечо.