la lutte

Пройдет год, два, пять – и от Сиэля ничего не останется, кроме томных вздохов королевы. «Ох, мой милый мальчик», «ты так хорошо выполнял свою работу, в столь юном возрасте ты ни на шаг не отставал от всех предыдущих цепных псов, покойся с миром». Боже, храни королеву! Желание – будет исполнено, его мимолетное пребывание на таймлайне жизни – закончено. И больше ничего. Это раздражало больше всего. Граф слишком сильно любит себя, чтобы долгое время кем-то пользоваться, а после дать этому кому-то сожрать себя с хитрой ухмылкой и, как ему думалось – с горсткой колких фраз на прощание. С тех пор, как Сиэль прочно убедился, что Себастьян действительно всегда будет находиться рядом и не посмеет предать – твердо решил, что будет причинять ему столько неудобств, сколько сможет. Оскаливался на своего дворецкого при любой возможности. Туфли графа при ходьбе стучат так же, как и когти собаки по твердой поверхности. Дворецкий все понимал, оттого больше ухмылялся в самые неподходящие моменты и больше раздражал. Руки в белых перчатках проделывают уже ставшую рутиной работу – снимают шелковые чулки с костлявых ног. Третий год дворецкий смотрит на неменяющееся тело мальчика, и, кажется, выучил уже каждый сантиметр, отчего острые колени к тонким ногам больше не приводят в восторг – «такие неустойчивые и изогнутые, случайность, что может ходить сам, да еще и на каблуке». Теперь колени кажутся чересчур выпирающими, а ноги – слабыми, с них хочется снимать не чулки, а кожу. И в очередной словесной перепалке перед сном, пока Себастьян раздевает графа и стоит на колене, Сиэль не упускает возможности закинуть напряженную ногу ему на плечо, дополнительно унижая. Хочется переломать все его тело, которое временами кажется полым. В этом дуэте устали оба, тянуть свою партию каждый день труднее и труднее, звук начинает резать по ушам всем, кто как-то причастен к истории этих двоих. Но иногда, после сложных и длинных выездных заданий, когда граф и его дворецкий возвращаются в поместье, наступает негласная гармония, оба окунаются в привычную атмосферу, по которой скучали, естественно, одинаково, но признаваться не хочется. Тогда Себастьян после ванной особенно тщательно вытирает худые ноги графа, закутывая его в полотенце, с молчаливого согласия доносит до спальни. Пуговицы на ночной рубашке дворецкий застегивает не торопливо, лишний раз проводит по бедрам юноши, отдергивая ее, и позволяет себе сказать то, за что в обычное время бы был приговорен к отсечению себе языка самым тупым ножом (с завитушками на рукояти, очень красивыми, но нож в руке держать неудобно): - Если вы так боитесь - разумнее доказывать свое превосходство не мне, а другим. Сколько раз нога мальчика должна опуститься на плечо Себастьяна за забытое «молодой господин»? - Хорошо. – Слишком легко соглашается граф, давно все понимающий, но не принимающий. Тонкая рука (сильно ли его запястья тоньше его лодыжек?) ложится на темную макушку и устало треплет густые волосы. На этот вечер два музыканта одновременно вступают на «раз, два, три» и не промахиваются мимо своих нот.