Мечта под номером один

      «Соулмейт» — явление, пришедшее в жизнь общества наравне с причудами. Родственные души изначально помогали первым людям с суперспособностями держаться вместе. Это явление первым было замечено у того же святящегося ребенка из Китая — мальчик в шестнадцать лет навязчиво рассказывал родителям о видении, где он встретился с девушкой, покрытой ледяной коркой, и прикоснулся к её лицу. Естественно, родители отреагировали не лучшим образом. Те не знали что делать, а ребенок, набравшись какого-никакого ума, через год, повстречав эту девушку, не стал афишировать то, что они могут читать мысли друг друга.       Подобные явления были замечены по всему миру у детей с мутациями.       Естественно, все не могло быть так хорошо. И даже, несмотря на душевные стенания, продолжались заключаться браки «по причудам». Это Тодороки Шото знал и понимал с самого детства. Несчастная мать, которая с вымученной любовью смотрела на своих детей от человека, которого ненавидела всей своей душой. Это было понятно и ребенку. Не каждому, конечно, но если тебя натаскивали с трех лет не только физически, то боль и ненависть была знакома как ни что другое. Исключением была любовь. Любовь к матери, которая прощает все, даже отвратительный шрам розово-коричневого цвета на четверть лица, в центре которого ненавистным алмазом сверкает льдисто-голубой глаз, еще одна наследственная черта лица.       От Шото гнали сестру — последнего, казалось, человека, который относился к нему (в данном случае любя) независимо от причуды. От него гнали братьев, но эта была не самая большая потеря, зная то, как они ему завидовали. Все-таки Тодороки был лучшим «творением» своего отца.       Тем не менее, до него дошла «запретная» информация об этих невероятных, для пятилетнего мальчика, родственных душах. Энджи всегда держал сына подальше от подобных знаний, да и внешнего мира в целом. Его отпрыск должен был также, как и отец, жениться (в отличие от него не по собственной воле) из-за причуды будущей спутницы жизни. Новой потаенной мечтой Тодороки, помимо возвращения матери домой, стала встреча своего соулмейта. Представить нельзя себе его счастье, когда во сне, в четырнадцать, он увидел перед собой лицо девушки, выражение которого будто бы задавало какой-то вопрос. Лицо приближалось, а затем черные глаза расширились от удивления и радости. А затем темнота. О видениях было зазорно рассказывать, как говорила ему сестра, поэтому, каждый раз, все те триста шестьдесят четыре дня, он перед сном вспоминал ту девушку, а именно, черные, как угольки, глаза, длинные и густые ресницы, на которых осела тушь, и нежную, бледную кожу. Почему нежную? Такой её дорисовывало юношеское воображение.       Конец марта за две недели до начала учебного года в «UAI» выдался на редкость холодным, таким, что приходилось ходить в теплом пальто, несмотря на то, что снег давно сошел. В наушниках играла зарубежная рок-группа «System of Down», добавляя унылому городскому пейзажу еще больше атмосферы мрачности и одиночества. Тодороки шел со станции до потенциального места обучения, издалека уже видя огромное белое здание — такой и должна быть настоящая элитная академия, где готовят героев и не только. Шото глубоко вдохнул — такие неспешные прогулки были для него некоей редкостью, ведь в последний год перед поступлением отец совсем загрузил его тренировками и подготовками к теоретическим экзаменам по разным предметам. Холодный, влажный воздух был слаще аромата всяких цветов, стоящих дома.       В самой академии, однако, он был не первым — около входа в один из кабинетов сидела высокая девушка читающая, судя по её выражению лица, интереснейшую книгу. Которая называлась «Устройство тысячи и одного предмета». Что ж, у всех свои понятия об увлекательности чего-либо. Девушка заметила его только тогда, когда Шото сел через один стул от неё. — Привет, ты тоже с рекомендациями? — дружелюбно спросила она, подняв на юношу свои глаза, казавшиеся очень знакомыми. Хотя, это, скорее всего, из-за того, что она наверняка дочь весьма известных родителей, поэтому, Тодороки и знает её, пусть и косвенно. Шото кивнул, — Меня зовут Момо Яойрозу. Преподавателя, который принимает у нас письменный экзамен, пока нет, он будет через полчаса, — девушка немного недоверчиво посмотрела на книгу, но, наверное, надеясь продолжить разговор, прикрыла её, положив палец там, где она остановилась. — Я Тодороки Шото.       Шото никогда не общался с девушками-сверстницами. Или просто девушками. Сестра, с которой они толком не говорили, и мама, лежавшая в лечебнице, не считаются. Поэтому, видя, что потенциальная однокашница немного волнуется перед экзаменом, он спросил первое, что пришло в голову. И вам следует забыть о том, что первая мысль самая правильная. — Какая у тебя причуда? — кажется, Момо как раз ждала этого вопроса, и с радостью, и небольшим смущением начала отвечать: — «Созидание» — я могу создавать вещи, если знаю их состав на молекулярном уровне, — она похлопала большим пальцем по книге у неё на коленях, — А у тебя? — Огонь и лед, — Шото был приятно удивлен, что новая знакомая не знала о том, кто он такой, что было немного странно. Или просто проявила достаточно такта, задавая ответный вопрос, — Одной рукой я могу создавать огонь, а другой лёд. — Ого, у тебя очень сильная причуда, — с улыбкой изумилась Момо.       Таким нехитрым образом завязался разговор. Волнение Яойрозу отошло на второй, если не третий план. Для Тодороки было настоящим событием поговорить с новым человеком, который, судя по тому, что принимают по рекомендации, как минимум равен ему по силе и уму, если не выше по этим параметрам. К тому же, у них были схожие вкусы: им нравилось читать, похожая музыка, и прочее, прочее, прочее. Одним словом, полчаса пролетели незаметно.       По коридору энергичной и жизнерадостной походкой шел Сущий Миг, напевая под нос (благо тихо) новую, популярную и незамысловатую песню. Именно он должен был принимать общий письменный экзамен. — Эй, ребята, вы по рекомендациям? Тодороки и Яойрозу, да? — в своей обычной манере не перенастроившегося на речь простых людей ди-джея на радио сказал герой. Они кивнули, — О’кей, тогда заходите, двух других ждать не будем, отдельно напишут. Миг открыл дверь в небольшой класс ключом и жестом показал следовать за ним. — Мне все равно как вы сядете. Можете списывать друг у друга, можете не списывать, мне все равно. Но если я вас поймаю, вряд ли вы поступите в «UAI» или вообще куда-нибудь. Не волнуйтесь, я видел ваши табели, так что это просто формальность, — пожал плечами герой, кивком приглашая сесть на любые пустые места, которыми полнился класс, — У вас час, возьмите работы на столе, — Миг махнул рукой в сторону стопки листов на столе, и сам сел за этот стол, флегматично (хотя, это определить невозможно из-за темных очков) смотря на окно, — Время пошло.       Работа и впрямь была невероятно легкой, исключая одну её часть. Химия. Роковое слово для многих, заставляющее зябко поежиться и скривить лицо, вспоминая даже кратко, то, о чем эта наука вообще была. Но это крайность. Шото в эту крайность не впадал, но химию крайне не любил. Момо, в свою очередь, скорее всего, уже закончила этот блок. Тодороки тихо кашлянул, и выразительно посмотрел на неё. Сначала Яойрозу не поняла к чему это, и у неё из-за смущения немного порозовели щеки. Затем, она быстро кивнула, и мимолетом посмотрев на Мига, который отбивал на столе какой-то ритм и явно не обращал на них внимания. Девушка подвинула лист со своей работой, но немного ошиблась блоком, и потом перелистнула на решения задач по той естественной науке. Шото благодарно кивнул в ответ. — Молодцы, завтра практический экзамен, в это же время, ага? — попрощался Миг, разглядывая сданные работы. — Спасибо учитель, — сказала Момо, а за ней и Шото, выходя из класса. — Тодороки, а тебе в какую сторону? — К станции, а тебе? Яойрозу ненадолго замолчала. — Мне тоже.       Возобновился спор о книгах. Спор ярый и увлеченный. Никто из них не знал, что они вели подобные споры впервые, такие, что до последнего можно стоять на своем, и в ответ ты не получишь сдержанный смех родителя, и дежурную фразу: «Ох уж этот твой юношеский максимализм». Пожалуй, пусть и слишком быстро, у них начали крепиться дружеские узы. Если говорить громкими, общедоступными словами, то это было невероятное, окрыляющее чувство.       На станции было относительно тихо. Пестрые лавки радовали пятилетних детей ассортиментом, за кассами скучали работницы в не самой интересной и лучшей униформе, в зале ожидания практически никого не было, а поезда один за другим уходили по своим путям; по своим маршрутам. — Подожди здесь немного, — попросил Шото, оставляя девушку наедине с собой. Она кивнула.       Уже через пять минут, которые пролетели для неё незаметно, перед ней появился юноша, держащий в руках недешевую шоколадку. — Спасибо за химию, — Яойрозу смутилась, покраснела и запротестовала. — О чем ты? Я не могу её взять, спасибо, конечно, но…       Не успела Момо договорить, как Шото, вздохнув, положил сладость ей в открытый карман куртки. Щеки девушки залились еще большим румянцем, но поняв, что сопротивление может быть не только бесполезно, но еще и невежливо, она отступила. — Спасибо, — Яойрозу начала сверлить взглядом каменную плиту под ногами, изучая жука на ней. — Дашь свой адрес? — она непонимающе посмотрела на Тодороки, — Электронный, — пояснил юноша. Момо немного облегченно выдохнула. — Да, сейчас, — она достала из сумки на поясе небольшой блокнот и ручку. Быстро написав что-то, оторвала лист и с улыбкой передала его юноше, — Напиши мне сегодня, хорошо? — Яойрозу удивилась своей смелости, и прикрыла рот рукой. Шото кашлянул в кулак, немного отвернувшись, скрывая легкий румянец. — Конечно, — коротко ответил он. Наступило немного неловкое молчание, — М, ладно, мне пора, увидимся завтра?       Момо весело кивнула, и, улыбнувшись, помахала ему рукой, ушла к выходу. Почему рядом с ним ей было так неловко, и в то же время легко? Почему хочется схватить его за руку, и, глядя в глаза, спросить: «Ты мой соулмейт?». И получить утвердительный ответ, сказанный не вслух, а эхом одного голоса отдающемся в их головах? Почему уже неделю то видение, содержание которого она и забыла (невольно), не появляется в её снах? Прошло лишь семь дней, но уже чуть ли не физически тяжело жить без того мнимого ощущения крепкой хватки на запястье и холодного, но полного надежды, взгляда. Вот только Момо знает: это невозможно. Будь Тодороки её соулмейтом, она бы видела этот сон до сих пор, но нет. Неделю нет того приятного флера, который окутывает её после пробуждения. А значит — это не так. Быть может, то был просто прохожий, или какой-нибудь продавец, ведь никто не застрахован от злых шуток Судьбы. — Привет, ну как экзамен прошел? — дружелюбно спросила сестра, открывая дверь. Шото, намекая, кивнул ей на лестницу, где где-то на втором этаже был кабинет отца, — Его еще нет, так что все отлично. Ну, рассказывай, — нетерпеливо попросила она. Тодороки рассказал обо всем, что произошло с ним сегодня, исключая из повествования Момо. — Понятно, а больше никого по рекомендации разве не принимали? — немного удивленно спросила девушка, ставя перед Шото кружку с чаем. Юноша благодарно кивнул. — Нет, со мной еще писала девушка — Момо Яойрозу. Тебе это о чем-нибудь говорит? — с сарказмом спросил он. — Представь, — фыркнула она, — М, может дочь того героя? Не припомню псевдоним, но фамилия знакома. И как? — с уже неподдельным интересом расспрашивала девушка. — Что «как»? — юноше не хотелось отвечать на вопрос, поэтому он решил от него уйти. — Как эта девушка? Не она? — сестра хитро прищурилась. — Если ты об этом, то нет, она не мой соулмейт, — отрезал Тодороки, и тут же собственные слова отдались тупой болью в груди. Девушка разочарованно вздохнула, но ничего сделать не могла. Настаивать сейчас на этой теме было не очень красиво. Не нужно особо разбираться в людях, чтобы, зная хотя бы часть жизни Шото, понять, что это не лучший вариант для беседы «сестра-брат». По крайней мере, сейчас. — Ладно, ты есть не хочешь? — Тодороки отрицательно мотнул головой. Девушка пожала плечами, — Как хочешь. У тебя, кстати, завтра практика, да? — Да.       Она кивнула, сделав для себя какие-то только ей понятные выводы. — Хорошо, если что, я здесь, или у себя.       Тодороки как-то дежурно ей ответил, и отправился в свою комнату.       Ближе к вечеру вернулся отец, и взялся за «прогон» сына по всем приемам выученным за двенадцать лет, чтобы тот, в свою очередь, более чем блестяще выступил на вступительном экзамене. Когда его отпустили к полуночи, Тодороки чувствовал себя даже не как выжатый лимон, а как засахаренные его дольки без капли какого-либо сока.       Неудивительно, что он провалился в сон с одной лишь мыслью: чтобы наваждение снова повторилось, как и весь этот год.       Вот только наутро он не помнил ничего, о чем думал все те предыдущие триста шестьдесят пять дней. Пытался вспомнить, но не мог.