Use of feeling

      Йеллоу не знала, когда именно это произошло. В какой именно момент ее выверенный геометрический мир начало искажать это кривое зеркало, заставляющее прямые линии ломаться под беспорядочными углами и складываться в фигуры, которым нельзя существовать.       Ассиметрия злила. Раздражала. Ее хотелось уничтожить.       Она плохо помнила момент, когда лазурные глаза Блю стали пронизывать её насквозь.       Вначале еще не казалось, что все закончится так скверно. Они с Блю были близки с самого появления, гораздо ближе, чем прочие алмазы между собой – равные по возрасту и силе.       Желание быть ближе затаилось позади осознанных целей – построением империи, ее упорядочиванием, доведением каждого нового сектора до идеала – и пускало корни в совершенной структуре ее камня, обвиваясь вокруг точеных граней. Когда синие цветы распустились в сердцевине желтого алмаза, она опомнилась. Но выдирать с корнем было слишком поздно – вместе с вросшим чувством обрушилась бы и решетка.       Не то чтобы она не пыталась. Но проклятое растение, казалось, управляло ей изнутри, выворачивая ее реакции и действия самым непредсказуемым образом.       Великолепный алмаз, покорительница галактик, цепенеет от взгляда и прикосновений своей сестры.       Недопустимо. Незнакомо. Страшно.       Очень остро и сладко.       Порой Йеллоу казалось, что все улеглось. Не может же это умопомрачение длиться тысячелетиями. Да еще и у неё. Глупость, недостойная сущности алмаза.       Все повторялось при следующей встрече.       В этом чувстве хотелось утонуть. Поддаться ему и позволить влиться в каждый атом, до боли, до дрожи на кончиках пальцев. Все – от тихого смеха до мягких объятий – оборачивалось болью, дробящей ее изнутри.       Ей хотелось еще.       Как Блю так умеет? Смеяться. Быть грустной. Вести себя так, как ей хочется, ничего не скрывая, не тая – и оставаться величественной. То, с чем Йеллоу так нещадно боролась в себе, запирая за золотыми доспехами, Блю выпускала в мир, не роняя достоинства. Это завораживало – Блю обладала властью над самоцветами, подкрепленной не только страхом и обожествлением, но и искренней любовью.       Йеллоу бесило, что эта власть теперь распространялась и на неё.       После Блю исчезала, а вместе с ней и наваждение. Йеллоу клялась себе больше не допускать такого помешательства, задавить эти реакции, эти желания, эти вспышки в воображении – какой в них смысл? Какой толк? Они сбивают её, отвлекают от целей, в них нет ничего полезного. Сильнее раздражения был только страх. Если Блю узнает, что она в мыслях позволяет себе такую чудовищную слабость, крах неминуем.       Синие цветы пустили крепкие корни в желтом камне, расцветая от взгляда лазурных глаз. Йеллоу их ненавидела.       А затем все усугубилось – она позволила этому вторгнуться в её жизнь.       - Мне нравится в тебе эта черта.       Синий паланкин спасал от моросящего дождя колонизируемой планеты в новом секторе. Они только-только начали её разрабатывать – первая партия кварцев из киндергартена должна вылупиться через двадцать лет. По мнению Йеллоу, здесь было слишком много воды и крупной фауны, особенно для той планеты, на которой Уайт собиралась осуществить задуманное. Впрочем, богатство и разнообразие ресурсов всё окупало.       Обсуждение планов прервалось внезапной репликой Блю. Йеллоу свела брови в недоумении.       Синий алмаз сидела в кресле, чуть склонив голову и смотрела на Йеллоу с такой нежностью, что та внутренне молила звезды, чтоб это поскорее закончилось.       - Твоя твердость. Стремление к совершенству. Иногда мне кажется, - Блю неслышно подошла к ней, положив ладонь на доспех совсем рядом с камнем. Сдерживаться становилось все труднее. – Что ты непробиваемая.       Нет, это невыносимо.       - Блю, что за выдумки, - Йеллоу медленно развернулась и устремила взгляд на бескрайний хвойный массив, раскинувшийся на берегу огромного озера, над гладью которого неторопливо парил синий паланкин. Раздосадованного взгляда сестры она не заметила.       - Красивый вид, - все же подала голос Блю.       - Не спорю, - желтый алмаз сдержанно кивнула. Жаль, ради намерения Уайт все придется терраформировать – это одна из немногих природных зон, которая действительно нравилась Йеллоу на этой планете. – Сколько ты еще планируешь здесь оставаться? Сорок тысяч лет?       - Хватит и двадцати пяти, - Блю тепло улыбнулась. – Через год лазуриты примутся за работу, за пять лет создадим все условия и запустим на глубину капсулу. Я прослежу за всем, пока она будет формироваться. – Узкая ладонь накрыла её собственную. – Не могу дождаться, когда появится наша новая сестра.       Слова, сказанные вначале, Йеллоу слышала сотни раз. От импульсивных аметистов, красноречивых цирконов, всегда готовых услужить агатов, знающих свое место жемчужин – все они благоговейно глядели на нее снизу вверх, выражая свое восхищение пространными приветствиями с перечислением ее титулов, которые уже столетиями вызывали у нее лишь скуку. Но стоило ту же самую мысль выразить Блю – как она обрела новый смысл.       Блю нужно совершенство? Что ж, она получит его сполна.       Они были настолько близки к идеалу, насколько это возможно – и все же всегда оставалось место для развития. Йеллоу решилась заполнить его до конца.       Укреплять империю – с удвоенной энергией.       Отбор новорожденных в киндергартенах – строже.       Дисциплина в войсках – жестче.       Результаты застройки и колонизации – в кратчайшие сроки.       Никому не расслабляться: ни топазам, ни яшмам, ни хризолитам, ни аквамаринам. Себя следовало окружить столь же совершенным аппаратом. Неэффективные элементы удалялись. Правила просты: если самоцвет не достигает результата, ему нечего делать рядом с ней.       Неохотнее всего далась замена жемчужины. Но новая подходила ей идеально.       Встречи с Блю стали еще более редкими – она часто пропадала на Земле, активнее остальных помогая обустраиваться только родившейся Пинк. Йеллоу это не пугало – больше времени для достижений, побед и успехов, новых целей. Безукоризненная речь, безупречный облик – алмаз не останавливалась ни перед чем. Воспоминание о синей ладони около камня несло ее вперед. В эти дни поклонение подданных достигло пика, но Йеллоу было все равно.       Желтый алмаз распирало от триумфа. Ей удалось извлечь из чувства пользу.       Она сумела. Сумела совладать с тем, что душило её и раздирало тысячелетиями. Найти ему применение – и вместе с тем победить.       Её окружение – эффективное. Армия – смертоносная. Империю, работавшую, как часы, уже давно перестали беспокоить проблемы, присущие остальным трем частям Хоумворлда. Население подвергалось строжайшей регулировке. Йеллоу не давала поблажек дефектным самоцветам, направляя их на третьестепенные работы, как Блю или Пинк – лишнее уничтожалось на месте.       Результаты были великолепны. В таких условиях, когда угроза пресекалась в зародыше, никакие выступления не были возможны. Что уж говорить о восстаниях, подобных земному.       Йеллоу никогда больше не ощущала в себе такое всесилие, как в те века. Она поставила чуждые ощущения себе на службу, взяла над ними верх. Она полностью готова к новой встрече с Блю.       Так она считала, пока Земное восстание не закончилось катастрофой.       Если раньше Йеллоу думала, что находиться рядом с Блю мучительно, то сейчас ей понадобилась вся выдержка, чтоб не дать сестре утонуть в своем горе. Утрата Пинк выжигала ее саму изнутри, но века самоконтроля возымели эффект – империя продолжала функционировать в прежнем ритме, а боль никак не проявлялась снаружи. Из наследия Пинк она отобрала себе самое лучшее – лучшую технику, лучшие сооружения, лучшего кварца.       Результаты тысячелетнего фанатичного труда не трогали Блю. Былое восхищение сменилось апатией, и тогда Йеллоу поняла, что выпустив это чувство в жизнь, она позволила ему окончательно поработить её. Слезы сестры едва ее не парализовали. Хотелось убрать их, любыми способами. Уничтожить все воспоминания об этой жалкой планете, будто этой страницы в их жизни никогда не было.       Блю пришлось долго упрашивать для внедрения кластера, но когда та наконец согласилась, Йеллоу вздохнула с облегчением. Оставалось лишь прождать пять тысяч лет, и все будет кончено.       Столетие сменяло столетие, но Блю все еще была далека от себя прежней – она оплакивала Пинк, в равнодушии взирая на все остальное. Все, к чему Йеллоу стремилась, оказалось напрасным. Блю было все равно. Но остановиться, перестать стремиться к идеалу было выше ее сил.       То, из-за чего раньше она ощущала безграничную мощь, теперь обернулось болью. Никому не видной болью, надежно запертой за золотыми доспехами, которая звенит в ушах, как только наступает тишина, и никуда от нее не спрятаться.       Стебель синего цветка раздирал душу шипами.