Пражские хулиганы и рыжие волосы

Не то чтобы у Кихёна был большой выбор, но эта квартирка всего за пять с половиной тысяч крон в часе езды до центра Праги вполне его устраивала. Чуть пожелтевшие стены были плотно скрыты за бумагой с набросками, а лёгкий запах сырости был умело перебит душистостью масляных красок. Да и из окна, если приглядеться, можно было увидеть, как блестит синий хвост древней Влтавы. Правда, глаза быстро уставали, и Кихён уходил вглубь квартиры, пить чай и чертить красным маркером новые направления, его маленькие крестовые походы, по городу. Прага, несомненно, вдохновляла. А Прага летом и вовсе втягивала в свои бесконечные улочки на весь день, а то и ночь, чтобы в корень поселиться в чужом сердце. Каменные дороги (некоторые ещё достались от Римской империи); щедрые и спокойные, непоколебимо уверенные, чехи, которые мило подсказывали дорогу, тыкая пальцами в карту и громко прощаясь; зачастую серое небо. Так красиво сочетающееся с рыжими крышами домов. Кихён специально не пользовался гуглмэпом – зачем, если можно раскрывать бумагу посреди улицы и чувствовать себя настоящим путешественником, следить за тонкой линией маршрута и смело идти по незнакомой дороге. В Праге он был уже полгода. Писать картины для выставки тогда, в душном Сеуле, почему-то решил именно здесь. И ни разу не пожалел. Пить свежее пиво со знакомыми чехами, уже нарастившими небольшое пузо, смеяться над их странными европейскими шутками и глядеть в светлые глаза и лица – всё это живо ложилось в голове юного художника ярким полихромом и не желало отпускать. Но любимым местом во всей Праге, конечно, как для истинного ценителя (создателя) искусства был Карлов мост с его готическими статуями спасителей и протоптанной временем дорогой. Приходя сюда, он чувствовал свежий запах воды и густого прохладного западного ветра. Кихён ловил эти моменты ртом, слушая пение бродячих музыкантов и вольные крики голодных чаек. Здесь продавались картины. Пейзажи, натюрморты, но чаще портреты. Кихён только понимал, что люди, позировавшие мостовым художникам, были совершенно разными. И каждый раз он улыбался, когда видел азиатские лица. Странное чувство, что даже тут, за тучу километров от родины, родина приходила к нему сама. В людях. В их лицах. И пусть всего лишь на обветренных речным духом холстах. Кихён любил Прагу. А Прага по обыкновению втянула его, как очередного влюблённого, в свои сети, обвивая шею, пальцы, запястья, только убивать его не собиралась – вовсе нет. Убить его собирались люди. В такие моменты и тоскуешь по дому. Это было обычное июльское утро, немного душное, правда, так, что по виску изредка скатывались капли пота, проскальзывая под серую футболку. Немного заляпанную акварелью. Да ладно, он ведь всего лишь в магазин пошёл. Только вот в Чехии магазины не работают нон-стоп двадцать четыре на семь, как в стране утренней свежести. Вдохновение, которое уж больно не любит часы, а в особенности, стрелки, решило прийти именно в четыре утра. В четыре утра и под стаканчик американо, но на кухне кофе не водился уже неделю, лишь три пустые банки с пьянящим запахом, выбрасывать которые Кихён отказывался наотрез – пригодятся ещё. В четвёртом часу июльского утра было довольно-таки светло – можно было разглядеть округу. А ещё пусто. Прямо как в его банках. Это потому что жил Ки в Праге 9, недалеко от Черного моста, а здесь людей много меньше. Центр впитывал в себя людей как губка со всего города, вот на окраинах и было сверх тихо. Но Кихёну так даже нравилось. Можно выйти из дома в футболках и в акварели, и в масле, даже в растительном. Досюда доходил тонкий речной воздух, а может ему так только казалось, но лёгкие почему-то ходили ходуном, а в голове, напротив, была звенящая тишина и лёгкость со вкусом соли. Прямо как на мостовой. Солёно. Солёная река. Что за глупости. Но они же есть. Первое, что услышал Кихён, было лаем собаки. Отчасти бешеным и диким, будто на её глазах пробежала неслышная лисица с кроликом в зубах, но ещё и предостерегающим, мол, разворачивайся, дурак, впереди ждёт беда. Жаль, Кихён не понимает собачьих советов – обязательно бы зашагал обратно в свою квартирку на третьем этаже и заткнул рот до жадности смелому Вдохновению, ибо жить всё-таки хочется. Он ведь даже не успел нарисовать пражскую суету и грозовые тучи над католическими соборами, а ещё людей, людей из Праги, таких разных и спокойных, будто Влтава текла по их венам. Когда на очередном повороте у закрытой сейчас лавки Яна (пожилого бельгийца, который любил угощать вафлями с утра) его встретила настоящая стена из четырёх человек, Кихён впервые пожалел, что не взял с собой даже мобильник. Его яркие рыжие волосы, почти в тон с узкой черепицей крыш, мгновенно привлекли внимание молодых людей, которые пили что-то из бутылок из тёмно-зелёного стекла. Два высоченных чернокожих амбала, один блондинистый чех и ещё один парень, сидящей к нему спиной в капюшоне, они смеялись, впрочем, не очень громко, очень живо общались и постоянно толкали парня в капюшоне в плечо за то, что он предпочитал отмалчиваться и тихо подносить горлышко к губам. В воздухе шептался алкоголь, и Кихён с силой воли изобразил на лице полную отстранённость, чтобы проскочить мимо компании и уже планировать обходной путь. Кто бы, что бы ни говорил, но он жил в довольно-таки опасном районе, где в прошлом месяце, например, избили парня просто за то, что тот не пошёл за приглашающими. Но пройти тихо и мирно не удалось. Точнее удалось, но не так, как Кихён того бы хотел. Рыжие волосы тормошил ветер, прячась в складках и остужая кожу. Небо прорезали первые лучи пражского белого солнца, будто молочные капельки на щёках годовалых детей. Кихён начинал паниковать. Потому что чернокожие парни, что-то коротко сказав, поднялись и неспешной походкой пошли за ним. У одного из них были дреды. Это всё, что помнил Кихён после. Вслед за ними плавно двинулся и чех, который пьяно улыбался и подозвал так и не сдвинувшегося парня в капюшоне. Ю закрыл глаза и глубоко вдохнул, если бы у него были кошачьи уши, они были бы плотно поджатыми. Он продолжал идти. За спиной грозно разбились бутылки и Кихён сглотнул. Побежать?.. Но за ним, будто одичалые волки, хищно идут двое молодых чернокожих атлетов с непонятными для него замыслами. Да и по физкультуре у него всегда была натянутая четвёрка, только лишь потому, что он хорошо попадал трёшки в баскетбольной команде. Можно было бы смело повернуться и с вызовом взглянуть в глаза. Но это всё равно, что самовольно попасться им в руки. Солнце сонно вытягивалось из горизонта, было заметней светлее, но всё ещё чувствовалась ночная мгла. И ветер поднимался всё больше, забираясь теперь и под ткань тонкой футболки, купленной ещё в Сеуле, в безопасном и чистом Итэвоне. Кихён хочет домой. Потому и решает незаметно ускорить темп и рвануть к ближайшей станции метро, уж там-то всегда есть люди, либо не спящие прохожие, либо спящие бездомные. – Эй, парень. Кихён притворяется, что не слышит. Фраза, сказанная на английском, будто в подтверждение – не важно, пражанин ты или турист, у нас есть дело, чувак, так что будь добр, тащи свою задницу сюда и слушай нас внимательно. Кихён зачем-то жмурится, когда его внезапно хватают за границу футболки и тянут в первую попавшуюся арку с разноцветными мусорными баками, выстроенными в строгую полосу. Видимо, ребята местные, знали ведь, что именно здесь стоит этот переулок, именно за той давно закрытой кондитерской и магазином эйчэнэм, возле которого по обыкновенности стоял ларёк с фисташковым мороженым. Он любит фисташковое мороженое. И не любит насилия. Кихён боится просто до усрачки. Но на лице, будто катком проехали, – ни намёка на ужас, который сейчас тихо бурлил у него в груди. Какие у них большие ладони, всё-таки, размером с его лицо, уж никак не меньше. Чужая крепкая рука почему-то не сходит с одежды, и Кихён ещё больше напрягается. Выходцы из Африки – не редкость в Праге, и Ки знавал многих таких отличных ребят, которые всегда с радостью, присущей жителям солнечных стран, помогали ему найти лучший вид на Влтаву с Карлова моста. Но вот эти парни сейчас серьёзно заставляли думать и бояться. – Что вам нужно? – тут же переходит к делу Ки, краем глаза замечая того парня в капюшоне. Он прислонился к противоположной стене и внимательно наблюдал за всеми действиями. Кихён почему-то остро захотел увидеть его лицо, которое прикрывала чёрная живая тень, хотя бы потому, что этих трёх он уже даже успел хорошенько запомнить, наплевав на свою отвратительную память на лица. Чернокожие переглянулись и что-то сказали друг другу на своём языке, тут же заулыбавшись, и заставив улыбаться пригубившего алкоголь чеха. Парень в капюшоне засунул руки в карманы. И продолжал смотреть. Или изучать. Остаётся только догадываться. Утренняя серость и мелкая голубизна рассеивались в воздухе, как пар зимою изо рта. Но сейчас не зима, а июль, и эта подозрительная пугающая до чёртиков компания не рассеется, даже если подождать пару секунд. Вот сейчас Ки, наверное, может признать, что на самом деле, слабый. Его руки, никогда не бывавшие в драках, умели только созидать, а не разрушать. Лишь лёгкая мускулатура, оставшаяся от студенческих тренировок с друзьями в зале, потому что не я хочу, а потому что за компанию. Грустно. Прохладно. Солёно. – Вовремя ты, парень, – усмехнулся один из африканцев, продолжая говорить по-английски, хоть и получил вопрос на пражском. – У нас как раз закончилась халява. – Верно, – подтвердил другой, который тигриной хваткой держал Кихёна. – Кажется, в прошлом месяце. Не вовремя вспомнился парень, избитый в этом районе, и Кихён сглотнул, что не укрылось от чужих зорких глаз. Парень в капюшоне поднял голову, но всё ещё оставался в тени. Он, безоговорочно, смотрел на Кихёна. И Кихён чувствовал взгляд телом, душой и разумом, своим взглядом сталкиваясь с его, будто два меча в пылу рыцарской битвы. Но Кихён не был рыцарем, уж точно, скорее драконом, сторожившим принцессу в тёмной и высокой башне. Ну, или меченосец, на крайний случай. – Нам нужны деньги. Чех бросил себе под ноги пустую бутылку, не удосужившись пройти целых три шага и бросить её в мусорный бак. Бутылка звякнула, чудом не разбившись, лишь покрылась тонкой сеткой трещинок и покатилась в сторону, остановившись, лишь когда стукнулась о носок кед молчавшего всё время парня у стены. Единственное, что Ки видел отлично, так это красная клетчатая рубашка под лёгкой рваной джинсовкой и белеющие пятна колен сквозь дырки на чёрных джинсах. – У меня нет, – слишком уверенно, чем следовало ответил он. – У тебя нет? – ухмыльнулся чех. – Что же нам делать, Дэн? Кихён вяло пересчитал мысленно мелочь на кофе в кармане и угрюмо уставился на посмеивающихся парней, ожидая самого худшего. – Придётся попросить, – оскалился Дэн и замахнулся. Удар по животу оказался очень неожиданным – Кихён даже не успел сгруппироваться. Тут же повалился на пол, к счастью, сухой и чистый, и попытался вдохнуть воздуха. Но вдруг осознал, что забыл, как это делается. Рыжие волосы распластались по лицу тонкими прядками, мешая видеть окружавшую его действительность, но взгляд всё равно уцепился за силуэт у стены, который даже не шелохнулся, когда очередной удар попал по спине и, кажется, угодил по почкам. Воздух прожёг дыхательный путь, будто бы он по случайности глотнул шаровую молнию, но Кихён мог только смотреть в одну единственную сторону, на одного единственного человека, на глубокую незыблемую тень на его лице. – Ты всё-таки уверен, что у тебя нет денег? – заплетающимся языком нагло поинтересовался чех, садясь на корточки и хватая за волосы тяжело дышащего Ки. Он поднял его голову и насмешливо взглянул в переполненные отвращением глаза. Кихён хотел плюнуть в лицо, но когда почувствовал во рту вкус крови, замешкался. Впервые с ним такое, кровь во рту, на лице, внутри, кажется, тоже. Надеюсь, кажется, – думает он. А ещё жутко переживает за свои руки, хоть бы не наступили, хоть бы не сломали пальцы, хоть бы оставили в покое. Картины в квартире ещё даже толком не высохли. А кисточки покроются пылью. – Уверен, – хрипит он и внимательно наблюдает за тем, как лицо чеха меняется, становится ожесточеннее и злее, будто в него вселяется что-то тёмное и нечеловеческое. Он поднимает свой тяжёлый на вид – и не только на вид – кулак, чтобы, наверняка, сломать нос и расквасить личико. Но останавливается. Потому что чья-то ладонь лежит на его плече, слегка (а может, не слегка) сжимая. – Хватит. И сказано это было так уверенно, что по-другому и быть не может. Уставший низкий голос, требующий так умело, что ладонь чеха расправляется, и освобождённый Ки еле успевает удержать голову, чтобы не разбить её об пол. Кихён моргает пару раз, снимая тонкую пелену с глаз, и поднимает расфокусированный взгляд. Капюшон скатился. И перед ним оказался молодой азиат с каштановыми волосами и вольными глазами. Кихён как-то неприлично долго задерживается на подбородке незнакомца, думая странные вещи, что-то типа – это лучший подбородок, который я когда-либо видел. Но гадство и понимание всей этой ситуации заставляет быстро забыть и забить на эти мысли, чтобы уткнуться ладонями вниз и попытаться встать. Боль в животе даёт о себе знать, но Кихён скорее залезет ко льву в пасть, чем покажет этим уродам, что ему больно. Но незнакомец, похоже, всё видит, судя по внимательным глазам и колкому взгляду. – Нам пора по домам, ребят. Чех резко вскидывает голову и вопросительно поднимает брови. – Но Чанг… – Не сегодня, – упрямо повторяет он и отталкивает пражанина, чтобы силой помочь Ки подняться. Кихёна будто кипятком окатили, как только небрежно тёплые пальцы крепко схватили за локоть и резко подняли вверх. На коже проявляются красные пятна. На лице тоже. Только от злости. Он хватается за плечи незнакомца, чтобы вновь не разлечься на земле. Вмиг закружившаяся голова напоминает о себе и Кихёну становится дурно. Он почему-то хочет от души вырвать прямо на чужие чёрные джинсы с дырками на коленях, чтобы неповадно было, но сил никаких, да и желание быстро гаснет, когда пражанин зло сплёвывает на пол и уходит, подзывая за собой ничего непонимающих африканцев. Парень с каштановыми волосами и вольными глазами долго всматривается, как они заворачивают за угол и исчезают в утренней смуте, только и слышатся вдалеке недовольные возгласы и споры. – Идти можешь? – если у этого парня и есть самый незаинтересованный тон, то вот он во всей красе. Кихён поднимает на него тяжёлый взгляд, пытаясь самостоятельно унять боль в животе и отодрать, наконец, побелевшие пальцы с чужих плеч. – Иди к чёрту, – огрызается Ю и с силой отталкивается от незнакомца, чтобы добрести до арки и поплести домой раненной лисой. Без американо, вашу мать. Но ноги, самые настоящие предатели и дезертиры, путаются, не чувствуя толком земли под обувью и заставляют хозяина завалиться набок. Как хорошо, что рядом оказался этот парень, который смог поймать тощее тельце и перекинуть одну руку себе на плечи. Как хорошо-то. Сука. – Отъебись от меня, а. Кихён просит очень ласковым голосом. Надеется, что этот чудик его послушается и даст, наконец, ускользнуть из этого места. Пожалуй, впервые за полгода Прага (ну, маленькая её часть) так неистово раздражает его. Но, на самом деле, его раздражает этот парень в капюшоне. И утро субботы тоже раздражает. Даже рассвет. А ведь ему так нравилось раньше его рисовать. – Ты из Сеула? Ну и зачем ты заводишь эти раздражающие разговоры? – гундосит у себя в голове Ки, когда незнакомец делает шаг, помогая ему выходить из арки, уже насквозь провонявшей усталостью и несправедливостью. А ещё возмущением. Потому что Кихёну не нравится эта сухая тёплая ладошка на своей талии. – Да. – Я тоже оттуда. – Мне плевать. Незнакомец усмехается. А потом перестаёт быть незнакомцем, когда громко и решительно проговаривает своё имя. – Меня зовут Им Чангюн. Кихён хотел пропустить это мимо ушей, но чужое имя само залезло ему в голову, будто майский жук в бутоны розы, оно зажужжало там, заискрилось, выбрало себе место среди абсолютно нечеловеческого бардака и внезапно решило остаться. Будто Кихён этого хотел. Им Чангюн. Несмотря на то говно, которое с ним приключилось, имя ему почему-то понравилось. Кихён мысленно его проговорил, пропел, прожевал, медленно и размеренно, но сделал вид, что он и в гробу видал это имечко. Солнце поднималось нехотя. Лучи застилали их следы на каменной дороге, колким гулом отбиваясь в ушах. Кихёну не нравилось держаться за этого странного корейца, который сначала позволил каким-то уродам его избить, а потом сам героически оказал жест доброй воли. Кихён не понимал, оттого злился ещё больше. – Зачем? – Своих не бросаем. Своих? Кихён снова замолчал и посмотрел на дорогу. А если бы он был, например, не корейцем, а тем же китайцем, так бы его и ограбили и оставили там избитого? Он заскрежетал зубами. Когда до дома оставалось всего пару кварталов, Кихён довольно активно выпутался из чангюновых рук и смело взглянул ему в лицо. Серьёзное, холодное лицо, вымощенное изо льда. Чангюн смотрел спокойно, покорно ожидая слов, которые прямо как буря в майский день, застывает на пару минут в воздухе, чтобы пролиться небесным гневом. – Редкостный мудак, – зло выплюнул Кихён и гордо повернулся спиной, тут же мысленно давая себе затрещину. «Редкостный мудак»? И всё что ли? А как же проклятье на всю жизнь за гематому на животе и спине, и вообще, за психологический удар ниже пояса? Почему в школе нет урока правильного ведения акта взаимного говнополивания и унижения?! Может быть, хотя бы этот Ю слушал, а не пропускал мимо, рисуя на полях супергероев, несуществующие болезни и человеческие пальцы. – И не поблагодаришь? – усмехнулся Чангюн, снова накидывая на каштановую голову плотный капюшон. Кихён остановился всего на секунду и продолжил упрямо идти вперёд, всем телом чувствуя долгий заинтересованный взгляд на своей спине холодных внимательных глаз. И не услышал, как по прошествии ровно сотого шага, тень в капюшоне плавно качнулась и тихим медленным ветром понеслась за ним вслед. *** Как оказалось, имя Им Чангюна у местных давно на слуху. Ребята из паба долго смотрели на Кихёна и не могли поверить, что тот ни разу не слышал о таком за все эти полгода. В какой же норе он пропадал? – Я-то думал вы друг друга знаете, всё-таки одна диаспора, разве нет? – бросил Матиас, постукивая пальцами по деревянному столу. Матиас был чешского происхождения, но прожил всё детство и юность в Венгрии, только два года назад решив вернуться обратно на родину. Кихён не очень любил с ним общаться: огромные габариты и толщенные руки явно напрягали, да и малая образованность и узколобость никогда не украшали его, но если тебе что-то нужно, этот большой парень вряд ли бы мог тебе отказать. Он был добрым, но несмышленым. Потому и информацию вытягивать будет во много крат проще. – Мы тебе расскажем, если чего не знаешь, – ярко улыбнулся Якуб, показывая глубокие ямочки на щёках. А вот он, полностью отличавшийся и невысоким ростом и не слишком выделяющейся мускулатурой, и острым умом, был Ки по душе. Короткий ёжик русых волос делали его старше, но большие серые глаза, наивно смотрящие на этот мир, быстро возвращали ему его настоящий возраст. Якуб и Матиас были как акция +1. Кихён никогда не видел их отдельно друг от друга. Хорошие ребята. – Им Чангюн – младший брат Им Чанхо, который не в ладах ни с полицией, ни с… эм… другими такими… группировками? Якуб глубоко задумался, а правильно ли называть сборище таких придурков группировкой, пока Матиас не наклонился и горячо не зашептал в кихёново ухо. – Власти города уже третий год пытаются отобрать гражданство и вышвырнуть братьев обратно в Корею, но, увы, ни нормальных показаний жертв, ни адекватных доказательств найдено не было, вот и полицейские скрипят зубами. – Правда, уже месяц старшего никто не видел, – под подмышку влез Якуб и продолжил говорить с таким лицом, будто он сейчас раскрывает все карты японской мафии. – Говорят, тот умотал заграницу, а пока здесь шныряет его братишка с прихвостнями Чанхо. Правда, голубая луна мне подсказывает, что ему это не особо в радость – поддерживать авторитет на районе. Якуб хихикнул, явно гордясь своей метафорой, и вернулся на своё место, делая глоток пива. Матиас сурово кивнул и тоже потянулся за кружкой пенящегося напитка, а вот Кихён задумался. Поход в полицию, как он хотел сперва, уже не казался ему такой крутой идеей. Ему оставалось всего лишь чуть больше месяца в Праге, и нужно будет улетать обратно, в знойный Сеул. Потому и решил не трогать и не связываться с этими тёмными ребятами и их делишками. Пусть сами решают, что кому принадлежит и кто тут на правах лидера, а Ю Кихён – обычный турист-художник, приехавший за вдохновением, да. – А хочешь ещё один секрет? Подошедший после застолья пьяный Якуб странно улыбался, даже не пытаясь бороться с хмелём в голове и во взгляде. Ки и ответить не успел, как тот прижался к его уху и коротко проскандировал одну единственную фразу, после которой Кихён замер, не до конца обработав новую информацию. Догадывался ли он? Скорее да, чем нет. Потому что ладонь на его талии, тогда в тесных переулках, была слишком нежной и до невозможности ласковой. Кихён кашлянул в кулак и слегка залепил себе пощечину, чтобы прийти в себя и поплестись за своими друзьями-чехами, уже далеко ушедшими вперёд. А ещё Им Чангюн гей. Это судьба, Кихён-а! *** Кихён устало брёл домой, скорее на ощупь, чем на память. Подмышкой у него были новенькие холсты, которые он успел купить на Малостранской площади, знатно поторговавшись и отбив их за сущие гроши. А в левой руке болтался тубус с набросками для будущих картин. Сегодня было красиво. Он умудрился встретить двух очаровательных чешек в национальных нарядах, позволивших списать с себя немного грубоватый набросок. Посидел на берегу Влтавы, прислушиваясь к вялым волнам, лижущим каменный берег. Сделал снимок на свой старый айфон, когда на площади Погоржелец совершенно неожиданно застал выступление трёх балетных танцоров, которые лихо взмывали в воздух и делали немыслимые пируэты. У Праги на каждом шагу затесалось искусство. И Кихён любил ловить эти моменты фотоаппаратом, кистью или глазами, чтобы подолгу перебирать воспоминанья в своей голове и счастливо улыбаться. Кихён любил Прагу, а Прага любила всех. И сейчас, по привычке считая фонарные столбы, он, уставший и голодный, не ожидал споткнуться взглядом о чёрную фигуру в неизменном капюшоне. Кихён остановился и замолчал. Он, наверняка, ждал, когда слова польются из этого наглого, как луна, присваивавшая себе солнечный свет, парня, который снова нашёл с ним встречу.Сам. Но Кихён не злился. Он был раздражён, а это другое. – Ты скоро умрёшь. Чангюн пережевал смешок и опустил капюшон. В одиннадцатом часу ночи у фонарей включается другой свет? Тогда почему эти ленивые лучи так красиво и благородно обрамляют его лицо? Кихён почти что захлебнулся воздухом и чуть не выронил тубус из рук. А ещё Им Чангюн гей. А ещё у Кихёна, кажется, поднялась температура. Он и в прошлый раз заметил эту вопиющую красоту, но вглядеться в детали, посчитать каждую родинку и запомнить выражение этого фарфорового лица удалось только сейчас. Только вот почему? – Угрожаешь? – фыркнул он и двумя пальцами ловко поправил чёлку, спадающую на миндалевые глаза. – Угрожаю, – согласился Ки и медленно подошёл к застывшему парню. – Откуда знаешь мой адрес? Следил что ли? – Следил. И улыбается. Нахально и безукоризненно, будто уже давно решил, как закончится эта история. Шахматный игрок, не меньше. Жаль, что Кихён всю жизнь ненавидел чёрно-белое поле. Он зло сверкнул глазами, сжал плотно губы и чуть дёрнул острым носом. А Чангюн любовался. Кто бы подумал, что тут он найдёт такого занятного паренька. С такими беспощадно красивыми глазами. И с такими невероятными губами. На вкус они, наверняка, такие же кисловатые, как и на вид. Кихён вообще казался ему кислотным, прожигающим, терпким. Такой необыкновенный. Сейчас злой и едва сдерживающийся, чтобы не врезать Чангюну по роже. Но Чангюн – сумасшедший псих, который только и ждёт секунды, когда эта рыжая беда подойдёт ещё ближе, хотя бы на миллиметр, сущий миллиметр, чтобы ударить, плюнуть, посмеяться. – У тебя очаровательная улыбка. Кихён, кажется, снова запнулся. Но ноги отнюдь не ватные, шнурки завязаны намертво, проверено дважды, дело ведь в другом. Кихён закашлялся, поперхнувшись собственной слюной. Побить бы себя в грудь, чтобы капли быстрее потекли вниз, но руки не слушаются, будто заржавевший капот древней машины деда. Чужая ладонь ложится на спину неожиданно быстро и почти незаметно начинает поглаживать, чтобы кашель быстрее прошёл. Кашель-то проходит, а вот смятение заменяет его место всё там же, глубоко в груди. Чангюн в последний раз проходится по острым лопаткам и внимательно смотрит на застывшего и опустившего в полном потрясении голову Ки. Рыжие волосы стеной спрятали чужие глаза и Чангюн думает, что так правильно, пока что правильно. Не удержавшись, он лохматит чужую прическу и совсем немного наклоняется, шепча и перенося слова. – Спокойной ночи, Ю Кихён. Удивляться, откуда этот наглый паршивец знает его имя нет смысла. Чангюн медленно отходит и неспешным шагом покидает улочку. Кихён издаёт какой-то странный писклявый звук и роняет все свои вещи на остывшую землю, садясь на корточки и пряча голову в своих запотевших ладонях. Им Чангюн. Звучит как болезнь, кажется ему. Или не кажется. Кто знает. *** В следующий раз Чангюн обнаруживается сидящим на лестнице в кихёновом подъезде. В темноте по обыкновению и в неизменном глубоком капюшоне. Кихён успевает даже подумать, что он просто родился в нём. Но замечает его не сразу, потому что приходить домой поздно – уже привычка. А если у Кихёна и появляется привычка, то уничтожить её на корню уже вряд ли получится. А ещё он тайно боится, что странный супер беспалевный сталкер по фамилии Им тоже станет привычкой, но он никогда об этом никому не расскажет, ни Якубу тут, ни Минхёку в Сеуле. Тогда у него не было покупок, только ключи и сомнения, а ещё голод – есть хотелось неимоверно, с утра он успел проглотить единственный недельный банан. Прислонившись к двери, он медленно вытягивал ключ из заднего кармана, как с лестницы донёсся знакомый низкий голос. – И задница у тебя что надо. Кихён не очень помнит, как звонко ключ плюхнулся о плитку пола. Повернулся он быстро и ловко, выглядывая в темноте сталкера-самоучку. Во мгле выделялись только его белоснежные кроссовки и глаза, сверкающие кошачьей мудростью. – Когда уже оставишь меня в покое? – устало поинтересовался он, нагибаясь за куском металла, пока Чангюн внимательно следил за плавным изгибом его спины. – Не знаю, – честно отвечает он. – Не хочу. Кихён протяжно воет и резко открывает дверь, громко ею хлопнув. Последнее время в Праге обретает привкус сумасшествия, июль лихо заводил его в тупик, в конце которого обязательно стоял Чангюн, хищно улыбался и прятался под капюшоном. Или это капюшон прятал его? И дня не проходило без лёгких шагов за спиной. Внимательного взгляда на своих плечах. Он шёл попятам. На Карлов мост, на Вацлавскую площадь, в Вышеград и Збирог, к Кржижиковым фонтанам и к ратушам с курантами. Он был его тенью, ждал и с интересом наблюдал, когда Кихён мазал масло о холст, рисуя закаты; сидел через скамейку и любовался за тем, как Ки беспокойно поедал мороженое; молча следил за тут же притихшими друзьями в пабе на Старе Место. Кихён каждый раз шумно ругался, но всегда оглядывался и краем глаза смотрел, как речной ветер лохматил каштановые волосы, как запах его одеколона понемногу доходил до него и крылья носа трепетали. Кихён не понимал. Зачем? А потом устал не понимать и просто забил, позволяя наглецу с каждым днём подходить ближе, сидеть на одной скамейке и даже ехать в автобусе тоже рядом, соприкасаясь плечами, а потом жутко краснеть, уткнувшись в окно. Они ведь даже толком не общались. И к слову, Кихён даже ни разу не видел тех отморозков, которые его ударили, рядом с Им. То ли он их умело прятал, то ли действительно не имел с ними толком никаких дел. Кихён слабо понимал, почему Чангюн ходит за ним попятам. Неужели, влюбился? Но после таких мыслей хотелось себя похоронить прямо на месте, потому что не бывает такой странной любви. Таких странных взглядов в его сторону. Он ведь даже не догадывался, что происходит в голове Гюна, когда он смотрел на него. Боялся догадаться. И поддаться. Поддаться этому сталкеру, сыграть с ним в партию, которую он проиграет, без вариантов. На Чангюна почему-то хотелось смотреть. Всегда одетый модно и со вкусом, со взглядом, который смотрел куда-то глубоко вдаль, с улыбкой, которая в миг убивала эту притворную холодность с лица. Кто бы мог подумать, что Чангюн такой красивый. Хоть и грубоватый и прямолинейный до маразма, но… какой-то свой? Но больше всего будоражил сознание Ки голос этого парня. От которого подкашиваются колени, когда очередное «Ю Кихён» мажет по ушам. «Тебе бы подошёл чокер, хочешь, куплю?» «Твои ключицы слишком ахрененные» «Какие тонкие запястья, Кихён-а» И неизменно, как снег зимою: «У тебя невообразимая задница, Ю Кихён, так и хочется…» Продолжение этой фразы Ки никогда не слышал (методом затыкания ушей) и слышать не хочет, потому что этого Чангюна итак стало слишком много и везде. Сердце просто не выдержит. Но однажды не выдерживает у Чангюна. Возвращаться домой поздней ночью, слышать как на проспектах пролетают машины, слушать июльские песни Праги и мечтать. Сегодня Кихён по-особенному красивый. Серая футболка с незатейливым принтом с стиле стимпанка, джинсы с дырками из которых соблазнительно выглядывают острые колени, волосы в беспорядке, влажные губы от постоянных облизываний и искрящиеся глаза. Чангюна на пару минут вышибает из реальности, когда настолько привыкший к его присутствию Кихён что-то рассказывает о своей незаконченной картине. Тот самый фонарь. Вечер июля, медленно находящий свой конец. Кихён улыбается, а Чангюн умирает. Снова. Кихён идёт вперёд, а Чангюн останавливается. И хватает за запястье, кажется, немного больнее, чем рассчитывал Им. Ки вопросительно на него смотрит и ждёт объяснения. Но тишина растёт, как и подозрения Кихёна – с геометрической прогрессией. – Тебе нехорошо? – предполагает Ю и серьёзно глядит в эти два глаза цвета вороньего крыла. – Нехорошо, – отвечает Гюн и отпускает руку. Чтобы тут же положить свои ладони на плечи напрягшегося Кихёна. – И чем я могу помочь? – голос его сквозит притворщиной, вопрос, подразумевающий «Что мне сделать, что бы ты стал нормальным?». У Чангюна поистине пугающий взгляд, внимательный, впрочем, как и всегда, убивающий и разъединяющий все мысли заново. Он смотрит серьёзно и как-то не по-здоровому жадно, как заключённые смотрят в окна на бескрайнее небо и свободную жизнь. – Ю Кихён, – зовёт Им. – Закрой глаза. Фонарь над ними почему-то моргает и в голове у Ю пролетают тысячи сцен из ужастиков, когда в такие моменты кто-то расстаётся с жизнью и уходит в объятьях Смерти. Почему-то умереть сейчас не страшно. Точно не от рук Чангюна. Но глаза он всё равно закрывает, плавно и самую малость недоверчиво. И чуть не падает, когда по его губам бьёт тёплый воздух – чужое дыхание – и Ки решает взглянуть в лицо Гюну, мол, что, какого хрена. Но на глаза тут же ложится ладонь, такая же тёплая и сухая, как в первую встречу. А потом его целуют. Медленно и влажно. Беспощадно нежно, что у Кихёна подкашиваются ноги, но чангюново колено, ловко проскользнувшее между разъезжающимися конечностями, не дают ему упасть. Темнота только помогает сконцентрироваться на чувствах, и Кихёну кажется, что его целует сам ветер, такой же наглый и свободный. Нежный. Речной и пражский. Кихён тает. Когда ладонь исчезает, Чангюн уже в шаге от него. Губы у него блестят, как и глаза, и Ю незамедлительно краснеет, воздух становится каким-то ядовитым. – Сколько ты уже в Праге? Вопрос не в тему, но Кихён об этом не думает, ему вообще сейчас сложно думать, он думает только о том, почему его губы горят. Но ответ летит сам, сам на автомате. – Полгода. – Нехило, – присвистывает он, неудачно пытаясь скрыть собственное разошедшееся дыхание, но грудь идёт ходуном – Кихён видит. – Насколько планировал? – На полгода. Взгляд у Чангюна меняется. Он облизывает губы и сглатывает вязкую слюну, которой снова наполняется рот, а Ки заворожено смотрит, как плавно передвигается кадык под кожей. – Скоро… домой? Кихён смаргивает плёнку перед глазами и до него доходит суть разговора. – Да, наверное. Секундой можно разделить жизнь и смерть, но для Кихёна секундой было разделено нечто большее. Ровно в одну секунду Чангюн поднимает свою голову с лицом уверенным, решительным и, надо же, в кои-то веки неспокойным. За одну секунду он приближается к Кихёну, стоящему под фонарём и надеждами. Кихён ойкает от неожиданности, когда его резко отрывают от фонаря и прижимают к чужому разгоряченному телу. Сердце безумием ухает и в нём тоже, в этом наглом паршивце, у которого брат – криминальная личность, но Кихёну сейчас впервые очень на это пофиг. – В Праге зима особенная. Кихён молчит. – Оставайся хотя бы до зимы. Кихён закрывает глаза. – Чехам нравятся твои каракули, выставку можно и тут провести. Чангюн почему-то не Чангюн. Или он всегда таким был? Отчего же та отчуждённость? Холодные взгляды и кривые ухмылки? Нет, всё это, все эти движения, слова, мысли, взгляды – это было мозаикой, а не шахматами. Им и сам плохо разбирается в чёрно-белых траекториях. Когда фонарь над головой лопается, рыжий нисколько не боится. Погрузившись в темноту, он хотел смеяться. Чангюн – это Чангюн. Кихён – это Кихён. И да, в Праге зимы волшебные. Наверное, он останется.