Ultraviolence

Три оставшихся дня течки Джин проводит в объятиях Намджуна. Альфа заказывает еду в квартиру и не оставляет его ни на секунду. Джин и сам не отпускает. Периодически ночью омега просыпается со страхом обнаружить пустую постель, но ощутив вокруг себя сильные руки, снова проваливается в сладкий сон. Намджун чуткий, страстный и неутомимый любовник. В достаточно большой квартире Джина не осталось ни одной горизонтальной поверхности, которую бы они с альфой не проверили на прочность. В душ отныне Джин точно спокойно заходить не может. Омега впервые за годы, прожитые в этой квартире, так близко и тщательно рассмотрел как рисунки на кафеле, так и дно своей ванной. Джин в руках Намджуна чувствует себя самым счастливым омегой во вселенной. Он абсолютно ни о чем не думает и не позволяет мрачным мыслям испортить момент. Но всему приходит конец. Течка заканчивается утром четверга, и Джин, оставив на постели спящего Намджуна, идет на кухню готовить кофе. Омега садится за стол и, помешивая горячий напиток, пытается привести мысли в порядок. Противное чувство неправильности всего того, что происходило последние дни, заполняет парня. Хотя, если это было неправильно, почему же это было настолько прекрасно. Вся эйфория, радость и счастье остаются во вчерашнем дне, сегодня надо думать, как быть дальше, и даже привыкший самостоятельно и легко решать свои проблемы Джин, уже полчаса, как сидит, уставившись в чашку, и не может определиться. Из размышлений его вырывает вошедший на кухню альфа. Намджун, в одних брюках, проходит к шкафчику и, достав чашку, наливает себе кофе. — Доброе утро, — улыбается альфа и садится напротив отпивающего остывший кофе омеги. — Доброе, — бурчит Джин и старается не смотреть на исполосованную своими же ногтями грудь и плечи альфы. — Мне нравится твоя квартира, — начинает издалека альфа. — Но у меня огромный дом, и он пустой. Джин сильно сжимает в руке ложку, понимая, куда клонит мужчина, и молчит. — А еще у меня большой апельсиновый сад, это не лайм конечно, но цитрусовые. Там невероятно пахнет и есть беседка. Тебе понравится, — продолжает альфа. — Я прямо сейчас могу вызвать парней, и они перевезут все, что ты захочешь забрать, — Намджун отпивает кофе и ожидающе смотрит на омегу. — Я не хочу переезжать, — тихо говорит Джин. — Хорошо, не проблема. Я конечно очень хотел бы, но тогда я буду проводить здесь большую часть времени, пока ты не решишься, — спокойно говорит Ким. — Ты не понял, — Джин поднимает взгляд на парня. — Я не хочу, чтобы мы жили вместе. Намджун трет пальцами виски, отодвигает чашку и всматривается в лицо напротив. — Почему? — Потому что я бета, потому что у меня есть долг, и я не могу подвести людей, мне доверяющих. Альфа хмурится, откидывается на спинку стула и ищет взглядом, за что бы зацепиться. На Джина смотреть не хочется. Он только что парой фраз поставил свой долг выше Намджуна. — Ты омега, — Ким продолжает изучать тарелки на полке позади парня. — Мой омега. Я люблю тебя, и ты в первый день еще сказал, что чувствуешь ко мне что-то. Как можно перечеркнуть все это ради какого-то долга? — Намджун серьезно не понимает и злится. Он с трудом давит в себе поднимающуюся к горлу ярость и снова возвращает внимание к омеге. — Я всю жизнь так жил и должен был так ее и дожить, — севшим голосом отвечает парень. — Мои родители через многое прошли ради этого, я через многое прошел. А сейчас появляешься ты и предлагаешь все бросить. Да, я тебя люблю, и глупо это скрывать, я и мечтать не мог, что это взаимно, но есть вещи, которые важнее любви. Одна она тут не поможет, — Джин опускает взгляд на свои руки на столе. — Что ты несешь? — Намджун резко поднимается на ноги и начинает нервно ходить по кухне. — Ты омега, я альфа, у нас любовь! Я хочу жениться на тебе, я хочу от тебя детей, хочу, чтобы ты жил в моем доме, чтобы обживал его по-своему, чтобы провожал меня на работу и ждал вечером. Я больше не представляю своей жизни без тебя. Какой долг? Что за чушь? — Намджун останавливается рядом с омегой и обхватывает ладонями его лицо. — Джин, пожалуйста, не говори глупостей. — Это не глупости. Намджун, прошу, пойми. Я не тот, с кем тебе надо жить, я вообще не знаю, кто я. За все эти годы я уже принял себя бетой, я лицо и голос Совета, я не смогу с этим справиться. Я не смелый и не сильный вовсе. Я не вынесу укоризненных взглядов, сплетен, а самое главное, осуждения родителей. Не вынесу, — надломленным голосом говорит Джин. — Я заткну всех, кто откроет рот, притом навечно. Я всегда буду рядом. А твоим родителям стоило бы думать о счастье своего ребенка, а не о долге. Может, и не нужны тебе такие родители, — даже не стараясь унять клокочущую в горле ярость, говорит альфа. — На словах все легко, — Джин убирает руки мужчины со своего лица и встает на ноги. — Мне было очень хорошо с тобой, но большего мне не надо. Надеюсь на понимание, — говорит омега и пытается обойти альфу, но тот резко тянет его на себя и вжимает в стол. — Надеюсь на понимание? — ядовито шипит Намджун. — Ты сейчас не с членами Совета разговариваешь, а со своим альфой. Не забывайся. Мне плевать на долг и людскую молву. Мне на все плевать, кроме тебя. Я тебя не отпущу, — говорит Ким и смотрит так, что Джин не выдерживает и прячет глаза. — Тебе придется смириться, — еле шевелит языком омега. — Ты не того альфу в себя влюбил, — усмехается Намджун и цепляет пальцами его подбородок, заставляя смотреть на себя. — В моем словаре нет слова «смириться». Повторю в последний раз — ты мой, и я тебя не отпущу. Поэтому пока я тебя просто прошу. Я подожду немного, дам тебе время и приду за ответом. Надеюсь, он будет положительным, иначе придется перекинуть тебя через плечо и забрать насильно, — вроде шутит Намджун, вот только Джину от его шутки не смешно. — Мне не надо думать. Намджун, серьезно, постарайся понять. Я представитель Совета, а ты глава Дома. Даже если моя ложь раскроется, мои родители нашу связь не переживут, — треснутым голосом просит омега. — Приехали, — Ким запускает ладонь в волосы и отстраняется от омеги. — Теперь еще мы не можем быть вместе, потому что Ваше Величество не захочет связывать жизнь с таким, как я. Да, я преступник, но твоя семья и твой любимый Совет тоже не святые, — бесится альфа. — Намджун, пожалуйста, пойми меня, — умоляет его Джин. — Видит Бог, я хотел сделать все правильно, — Джин замечает сворачивающуюся в спирали темноту на дне зрачков альфы и даже дергается, но тот перехватывает парня и сильнее вжимает его в стол. — Или ты образумишься и примешь меня как своего альфу, закончив при этом лгать всем вокруг и себе в том числе, или за тебя это сделаю я, — ледяным тоном заявляет Намджун и, отпустив парня, идет в спальню. Альфа натягивает на себя рубашку и твердыми шагами идет на выход. Намджун не может унять разрывающую его ярость. Она растекается внутри и только разрастается. Обволакивает все черным и затапливает альфу с головой. Джин думает, что с Намджуном это прокатит, что он может вот так отказать главе первого Дома. И плевать на причины. Намджун не лгал — ему и вправду на все плевать. Он хочет Джина себе. Он хотел сделать все правильно и красиво, он старался, но этот омега глупый. Намджун не отступит, и лучше бы Джину одуматься. Ким не привык отказываться от того, что хочет. А так сильно, как этого парня, он не хотел никого. Был бы Намджун подлецом, то и метку бы поставил и до сцепки дошел, не оставил бы омеге выбора, но Джин это не оценил, проигнорировал. Ким садится на заднее сиденье ягуара и приказывает шоферу ехать домой. Альфе надо переодеться и поехать в офис. Пора заняться работой и наверстать все то, что было упущено за эти дни с омегой. Джин так и стоит на кухне, не в силах пошевелиться. Намджун ушел, но его запах все еще здесь. Джин все еще физически ощущает прожигающий кожу взгляд черных глаз и прикосновения. Он разозлил альфу, хотя не хотел. Джин просто пытался ему объяснить, честно старался донести до него, что есть вещи важнее, чем желания и даже любовь. Очень жаль, что Намджун не понял. И пусть у омеги внутри сейчас умирает только недавно зародившееся чувство абсолютного счастья, он не может сделать шаг назад, не может перечеркнуть все эти годы. Обидно и больно, хочется побежать за Намджуном, зарыться в его грудь и позволить увезти к себе, но нельзя. Джин знает, что он сам виноват, знает, что это был его выбор, но осознание его боль не облегчает. Омега чувствует себя, как никогда, одиноким. Был бы его папа хоть немного добрее, то Джин бы сейчас поехал к нему и, положив голову на колени, разрыдался, попросил совета, а все что ему остается в реальности — это пожирать себя изнутри и постараться не сдохнуть от затапливающего с головой отчаянья. Хотя апельсиновый сад небось невероятный. Джин отгоняет мысли о совместном доме, которым не суждено стать реальностью, и идет в душ. Завтра уже на работу, надо прибраться в доме и привести себя в порядок.

***

Юнги просыпается от тянущей боли внизу живота и понимает, что ад только что раскрыл свои врата для него. У него начинается течка. Омега в панике осматривается в комнате и, поняв, что он один, бежит в ванную. Вчера Чонгук так больше с ним и не заговорил, но что самое удивительное — он к нему так и не пришел. Прислуга сразу же проводила Юнги в огромную спальню и скрылась за дверью. Куда делся Чонгук, и что вообще произошло за дверью спальни, омега не знал, а выйти и проверить — смелости не хватило. Юнги стоит под холодным душем и пытается унять жар, медленно, но верно растекающийся внутри. Он не смог предотвратить худшее, не смог отсрочить течку, он вообще ничего не смог. Юнги злится на себя, на свою беспомощность и невезучесть, швыряет о зеркало все баночки и скляночки с полок, но даже разнесенная ванная тупую боль, заполнившую парня, не унимает. Хотя это и не боль даже. Это, скорее, переплетающее вены отчаяние, смешивающаяся с кровью безнадежность и расплывающаяся в груди пустота. Все это заставляет думать, что теперь уже точно конец, что больше бежать и доказывать себе ничего не надо. Финиш. Юнги так не сможет. Он не может принять условия Чонгука и изображать из себя безвольную куклу. У него свои желания и мечты, и пусть иногда кажется, что им никогда не сбыться, под грудной клеткой все равно ноет. Юнги хочет другой жизни, хочет иметь право выбирать, хочет сам решать. Он не чья-то подстилка. Он всегда бежал от этого, он сутками сидел за учебниками, не проводил ночи в клубах, как его сверстники, а зубрил. Потому что хотел большего, потому что мечтал о другой жизни. Никто не может так ворваться в его жизнь и уничтожить все те годы одним взмахом руки. Никто не имеет на это право. Омега возвращается в комнату и лихорадочно придумывает план, который помог бы скинуть с себя эти видимые-невидимые цепи, избавил бы его от рабства. Вот только в голову ничего не лезет. Юнги в ловушке, будто в огромном лабиринте, где куда бы он ни свернул, все равно придет к Чонгуку. Сейчас утро, и альфа, наверное, занят делами, во всяком случае Юнги предпочитает так думать, но он точно придет, это его квартира и его спальня. Жить в ожидании его прихода невыносимо. Юнги проходит в дверь рядом с ванной и оказывается в огромной гардеробной, заполненной дорогими костюмами и обувью. Все тут пахнет альфой. Юнги неосознанно тянется к рукаву первого в ряду пиджака и подносит его к носу. Внюхивается, прикрывает глаза и повторяет. Пахнет Чонгук божественно. Юнги стаскивает с вешалки пиджак и падает в кресло, укутавшись в него. Это делает только хуже. Запах альфы раззадоривает, возбуждает, заставляет пальцы на ногах сжиматься — Чонгука хочется до белых пятен перед глазами. Главное — забыть, кто он, и что он сделал омеге. Стоит вспомнить, как пиджак зло отброшен на пол, и разъяренный омега вылетает из гардеробной. Он попал. Так крупно впервые. Юнги не хочет быть тем, кого можно использовать только в постели, и пусть сейчас его с трудом контролируемое тело и рвется к Чонгуку, пусть и требует альфу, у него все еще остались крупицы трезвого ума. Мин решает сбежать. Хотя бы на время течки. Переждать ее где-нибудь, хоть в подвале, а потом Чонгук его пусть находит. Уже будет все равно. Главное, Юнги не даст ему установить над собой абсолютную власть на несколько дней. Не позволит себе быть марионеткой в его руках и выстанывать его имя из-за помутневшего от страсти разума. Он может и сломлен почти, и гордости не осталось, но пока он дышит, и пока кислород хоть с трудом, но проталкивается в легкие, Юнги будет бороться. До последней капли крови. Вся его жизнь — борьба, сперва с родителями, потом с обществом, а теперь, значит, с Чон Чонгуком. Что поделать, видно, жизнь у него такая, и Юнги попробует ее изменить в этот раз, как и во все те предыдущие разы. Благо, сегодня только первый день течки, и передвигаться нормально Юнги может. Самое ужасное начнется в следующие дни, и надо успеть до этого убраться из этой квартиры, здания, было бы идеально из страны. Юнги возвращается в гардеробную и, зажав нос, начинает обыскивать полки. Со злостью сметает вниз выдвижной ящичек с часами, даже наступает нарочно на чонгуковские Patek Philippe и переходит к галстукам. Обшаривает все шкафчики и полки, но того, что он ищет, нигде нет. Может это и глупо было думать, что альфа держит оружие в спальне, но Сэм держал. Или под подушкой, или в тумбочке рядом. Еще у Сэмуэля был пистолет в гардеробной. Вот только Чонгук, кажется, слишком самоуверен, нет никаких следов оружия. Юнги продолжает шарить даже в карманах костюмов и, поняв, что его нет, возвращается в спальню. Но удача сегодня на стороне омеги, потому что он находит заряженный кольт в шкафчике под огромной плазмой на стене. Юнги стрелял всего раз в жизни и то в воздух. Это была идея Сэма, когда они только начали встречаться. Видно, придется вспомнить все, чему его учил альфа, и вновь воспользоваться оружием. Юнги натягивает на себя вчерашнюю синюю блузку и, зажав в руке пистолет, идет к двери. В квартире никого нет. Мертвая тишина. Юнги, одну за другой, проверяет все комнаты и, поняв, что это уже второй раз за день, когда ему везет, идет к выходу. Рано радовался. Везение заканчивается сразу же у порога. Прямо у двери стоит мощный альфа и играет в игру на телефоне. Увидев омегу, он убирает телефон и медленно идет в сторону парня. Нет времени на размышления — Юнги достает пистолет и целится во вмиг замершего мужчину. — Дай мне уйти, и никто не пострадает, — храбрится Юнги. — Вернитесь в дом и отдайте оружие, — говорит альфа и тянется обратно к телефону. Юнги понимает, что альфа или позовет помощь, или предупредит кого-то и, опустив пистолет вниз, сразу же спускает курок. Мужчина, взвыв, хватается за ногу пониже колена и падает на пол. Каждая секунда на вес золота, поэтому, как бы Юнги ни жалел о том, что выстрелил в человека, и как бы ни хотелось вызвать скорую, он давит в себе все человеческое и бежит к лифту. Омега не дурак и знает, что на первом этаже его уже точно ждут, звук выстрела эхом разнесся по коридору, да и вообще гарантий, что все здесь не напичкано камерами, нет, поэтому он решает спуститься сперва на девятый этаж. Уже в лифте, прислонившись к стенке, Юнги приходится делать дыхательную зарядку, чтобы не разрыдаться. Он выстрелил в человека, он оставил истекающего кровью альфу наверху. Во что он превратился, как он докатился до этой жизни. Юнги с усилием давит пытающуюся разрастись внутри ненависть к себе и вжимается в угол лифта, стоит ему остановиться на нужном этаже. Омега осторожно выглядывает из-за дверцы и обнаруживает, что этаж абсолютно пустой. Юнги нажимает кнопку пять и позволяет лифту снова унести себя вниз. Выйдя на пятом этаже и, не обнаружив никого, кроме престарелого беты со шваброй в руках в конце коридора, омега идет к лестнице, и оставшиеся этажи решает спуститься по ней. Это оказывается плохой идеей. Спазм скручивает парня уже на лестничном пролете, и Юнги, прижав руки к животу, сгибается вдвое и пытается отдышаться. Стоит спазму отпустить, он продолжает спускаться вниз с единственной целью: покинуть уже это ненавистное здание. На третьем этаже Юнги слышит приближающиеся голоса снизу и быстрыми шагами, игнорируя тупую боль в животе, поднимается наверх. Голоса все ближе, и Юнги не остается ничего, кроме как обратно бежать к лифту. Омега, не глядя, нажимает первую попавшуюся цифру, и лифт уносит его на двадцать пятый этаж. Чонгук сидит в кабинете, когда ему докладывают о побеге и о скорой, что увозит раненного охранника в больницу. После того, как Чонгук приехал с ужина с Советом, он планировал всю ночь посвятить приручению дикого лисенка, который отныне живет с ним, вот только планам альфы помешали. Вот уже пару недель Чону известно, что его товар до некоторых рынков не доходит в первоначальном виде. Его подменяют на низкосортный порошок и продают под именем Второго дома. Чонгук поручил сразу же выяснить, почему спрос на его товар так резко падает, и оказалось, что покупатели теряют доверие к качеству. Для Чонгука это, прежде всего, вопрос репутации, а потом убытков. Альфа сразу решил, что такую операцию провернул кто-то из других Домов, чтобы вытеснить Чонгука с рынка, но все оказалось проще. Один из кураторов Чонгука руководил этим процессом, и цель была одна — нажиться. Оригинальный товар этот человек с помощью своих сообщников перепродавал в третьи страны по завышенной цене. Вчера ночью виновный и его сообщники были пойманы. Поэтому всю ночь альфа потратил на переговоры со своими людьми и распорядился проверить все точки сбыта. Некоторые он проверил сам лично уже под утро. А сейчас Чонгук как раз собирался подняться в свою «комнату страха», как называли ее его работники, и думал выпустить всю свою ярость там наверху, вдоволь напившись кровью предателей. Вот только в лагере прибыло. Еще один возомнивший, что он может провести альфу, долбанный непоседливый омега, который совсем страх потерял. Омега, который не знает меры и продолжает испытывать терпение альфы. Вот только Чонгук терпением никогда особо не отличался, а только что оно окончательно лопнуло. Чонгук поймает его и окунет лицом в свою же кровь. Альфа предупреждал лису, что с ним шутить не стоит, вот только лиса оказалась очень глупой. Распорядившись отыскать паренька, Чонгук идет к лифту и на ходу закатывает рукава, предвкушая, как отыграется на тех, кто хотел поживиться за его счет, а потом лично займется лисенком. Дверцы лифта медленно раздвигаются, и Чонгук сталкивается взглядом с прижавшимся к стенке омегой. Это же надо было так проебаться, чтобы самому прийти прямо в логово зверя. Юнги одного взгляда альфы достаточно. Все кончено. Омеге кажется, что от глухого биения своего же сердца у него лопнут барабанные перепонки. Оно снова разрастается в груди, надувается, и еще мгновение, разорвется, и все это закончится. Вот только не разрывается. Юнги не умирает. Еле стоит и с трудом выдерживает взгляд впившихся в него глаз. Чонгук прошибает взглядом насквозь, прибивает Юнги острыми копьями к стене и чуть ли не облизывается, видя выступающую кровь на бледной коже. — Попался, — по слогам выговаривает Чонгук и делает шаг вперед. Бежать некуда, прятаться негде, думать нет времени. Юнги бы истерично рассмеялся, если бы мог. Какая ирония — бежать от Чонгука и снова прибежать к нему. Омега его взгляда не выдерживает, а голос только добивает. Юнги от него не скрыться, не спрятаться. Только если там, за толстым слоем земли, может, именно там, Чонгук оставит его в покое. И пусть умирать не хочется от слова совсем, пусть обидно, что солнце для него померкло, и рассветов больше не видать, все же лучше, чем стараться встать на ноги, когда ты придавлен к полу бесконечной мглой в глазах напротив. Юнги трясущейся рукой поднимает пистолет и, приставив его к своему виску, лишь бы не передумать, сразу же спускает курок. Осечка. Юнги снова и снова нажимает на курок, но бесполезно. Выстрела нет. Дьявольская улыбка расползается на лице Чонгука. Он, наклонив голову влево, наблюдает за отчаянными попытками омеги покончить с собой, который вконец смирившись с неудачей, отбрасывает пистолет в сторону и сползает на пол, вжавшись в угол. — В кольте была одна пуля, — усмехается Чонгук. — Ты ее уже использовал. Меня забавляет твое отчаянное желание умереть. Вот только решать это буду я. Чонгук проходит в лифт и, остановившись напротив сидящего на полу парня, нажимает кнопку двадцать восемь. Альфа прислоняется к стенке и вдыхает тягучий запах малины, сконцентрировавшийся в лифте. Ухмыляется. У омеги, кажется, течка. Чонгук ждал этого. Планировал вдоволь насытиться таким вкусным телом, разложить его, где только можно, брать в самых мыслимых и немыслимых позициях, потому что Шуга в постели крышесносный, потому что ни один омега в этом долбанном городе не возбуждает Чонгука настолько. Но даже несмотря на это, желание и возбуждение уходят на второй план. Сейчас Чонгук в ярости. У него внутри кромешная тьма и отчетливый запах крови. Он чувствуется, даже если зажать нос, он перебивает запах малины, не дает ему затмить разум альфы. Чонгук думал, что он зол. Думал, что его гнев на предателей и на сбежавшего омегу испепелит все в ближайшем радиусе. Но оказалось, то были просто цветочки. То, как легко Шуга готов покончить с собой, выводит ярость альфы на новый уровень. Этот рыжий парень готов, не моргнув, пустить себе пулю в лоб, лишь бы не быть с ним. Чонгук не понимает, чего в нем сейчас больше: ярости на не принимающего его омегу или желания выполнить мечту Шуги и убить его. Чонгуку никогда не отказывали. Чонгуку никогда не отказывали омеги. У него есть все, о чем можно мечтать. Он искренне не понимает, что не так с этим парнем. Почему он не ведет себя так же, как и все, почему не ластится и ничего не просит. Почти ничего. Он просит его отпустить. Чонгуку плевать на все эти разговоры о любви. Он даже мысли допускать не хочет, что этот омега был с Сэмуэлем из-за любви. Нет. Какая нахуй любовь? В этом мире все продается и покупается, всему можно найти замену. Зачем мелочиться на непонятные чувства. Он был шлюхой Сэмуэля, а теперь Чонгук его помиловал и забрал себе, и видит Бог, Чонгук готов содержать его как принца какого-нибудь, но этот пацан только и знает, что кусаться и царапаться. Не подчиняется. Этот омега будоражит его кровь, дико возбуждает и привлекает. Чонгук это признает. А лиса его, как альфу, нет. Последняя его выходка перечеркивает все. Он нарушил правила, он подстрелил его человека и только что, смотря в глаза Чону, пытался пустить себе пулю в висок. Омега этим своим желанием оскорбил Чона. А ведь альфа его предупреждал. Юнги, обняв колени, так и сидит на полу, гипнотизируя взглядом лежащий невдалеке бесполезный пистолет. Он бы заплакал — вот только слезы высохли, умолял бы — вот только вряд ли сработает, пытался бы сбежать, но некуда. В этой вмиг ставшей душной кабинке лифта Юнги думает лишь об одном — только бы не было больно. Говорят, если сильно испугаться, то сердце может не выдержать и остановиться. Куда сильнее. Он сидит в ногах альфы, перевернувшего его жизнь, того, кто уже один раз губами забрал его последний вздох, того, для кого ничто не имеет значения, и он боится. До ужаса. Он даже вздохнуть полной грудью не может, чтобы хоть как-то выпрямить свернувшиеся в узлы органы, как-то облегчить плавящий его изнутри панический ужас. Каждый вздох — это запах Чонгука, пробирающийся в клетки. Каждый вздох — это желание потянуться к своему палачу, прижаться, дать ему себя приласкать. Долбанная течка, превращающая омег в безвольных кукол. Юнги этого не вынесет. А сердце выносит. Бьется загнанной в клетку птицей и не замирает. Не обрывает эту никчемную жизнь. Лифт останавливается на нужном этаже, и Чонгук выходит, оставив омегу, придавленного к полу прямоугольной коробки, которая могла бы стать его гробом, вот только высшие силы так не считают. Юнги не заслужил легкой и безболезненной смерти. А Чонгук его через все круги ада проведет. Омега в этом уверен. В следующую секунду в лифт входит какой-то незнакомый альфа и, грубо схватив паренька под локоть, тащит наружу. На этом этаже нет коридоров. Взору Мина предстает огромное помещение без ремонта. Одни бетонные стены и оголенные балки. То тут, то там стоят старые столы, заваленные непонятно чем, с потолка свисают цепи, по краям стен ведра со свежей краской и огромные рулоны с защитной пленкой. Будто они вообще не в здании роскошного офиса. Окна на все стены пропускают внутрь дневной свет, который словно издевается, доказывает омеге, что там, за этими окнами, есть жизнь. Юнги не успел, он не вырвался. Поэтому он останется здесь, в этом пахнущем свежей краской и чем-то еще, пока непонятом, недружелюбном зале. Альфа тащит его в глубь комнаты и швыряет на бетонный пол. В помещении еще человек десять. Трое из них сидят на коленях со связанными позади руками. Юнги замечает запекшуюся на лицах альф кровь и понимает, что он сегодня не единственный наказуемый. Кровь. Так вот что за запах был вторым. Юнги сидит на холодном бетоне и дрожит. Обхватывает себя руками, будто бы так он не рассыпется, будто сможет удержать себя чем-то целым. Дрожь не отступает, наоборот, все больше усиливается, и Юнги приходится попробовать глубже вдохнуть, лишь бы картинка перед глазами перестала скакать, и напряжение хоть немного, но отпустило. Страх перед неизвестностью расползается внутри, дотягивается своими ледяными щупальцами до горла и душит. Разрастается с каждым мгновением, доводит чуть ли не до истерики. Только ее сейчас не хватало. Юнги, решив отвлечься от внутренней борьбы, начинает осматриваться по сторонам. На одном из столов разложено оружие, и кажется, инструменты пыток, поблескивающие под пробивающимися в комнату солнечными лучами. Чонгук на омегу внимания не обращает, ходит от стола к столу, о чем-то разговаривает со стоящими по углам альфами. Будто Юнги здесь и нет. Хотя может, Чонгук так и решил — Юнги больше нет. Во всяком случае Мин даже себе больше себя не напоминает. Все, что держало Юнги чем-то целым, еще в лифте, порвалось и разлетелось, сейчас он просто груда оголенной плоти, прошибаемой болью, и только эта боль напоминает ему, что он все еще жив. — Омега-то течный, — Риз подходит к боссу и останавливается рядом. — Тебя это беспокоит? — вскинув бровь, спрашивает Чонгук. Риз знает, что вопрос с подвохом, оказываться пятым наказуемым ему не хочется, пусть паренька и жаль. — Нет, босс, просто тут одни альфы, а омега течет. Чонгук хмыкает и, не удостоив Риза ответом, идет к провинившимся. — Ну что, доблестные подчиненные, закончились ваши чудесные деньки? — Чонгук с размаха бьет кулаком в челюсть того, кто по центру, и протягивает ладонь, в которую Риз молча кладет бейсбольную биту. — Вы меня сильно расстроили, — продолжает альфа. — Я искал виновных на стороне, а вы, оказывается, у меня под носом, ели мой хлеб и строили козни. Не переношу неблагодарность. Мерзкая черта. Но ее не отмыть: она у таких, как вы, в крови, так вот я вам ее пущу. Очищу вас, избавлю. Можете начинать благодарить, — Чонгук бьет битой прямо по печени, и мужчина сгибается, лбом касаясь пола. Юнги жмурится. Он сидит прямо напротив, и не смотреть можно только, если закрыть глаза. Мин прикрывает веки и начинает обратный отсчет от ста. Это должно отвлечь, должно помочь, иначе у него помутнеет рассудок. Долго держать веки прикрытыми не получается. Неизвестность пугает больше. Один из мужчин все время молится. Мин видит, как в немой молитве шевелятся его губы, и почему-то именно эта сцена срывает все тормоза, и Юнги пробивает. Он вновь прикрывает веки и молча слизывает с губ потоком текущие слезы. Это невыносимо. Что бы ни сделали эти люди, Чонгук не должен их так мучить. Юнги знает, что не в сказке живет, и жизнь вообще жестока, но больно все равно. Он будто физически чувствует чужую боль и проклинает себя за беспомощность, за то, что не имеет никакого влияния на этого альфу. Одно успокаивает, скоро все закончится, и для Юнги тоже. Тот, кто по центру, видимо, главный, потому что на других Чон не реагирует. Мужчина истошно кричит, пока альфа битой же ломает его руки, крошит кости, а Юнги уже рыдает навзрыд, все равно его никто не услышит от криков того несчастного. Мину кажется, этот голос будет ему сниться до конца жизни, будет преследовать вечно. И хорошо, если жизнь омеги скоро оборвется, потому что проносить через всю жизнь эти ужасные воспоминания никакой силы не хватит. Страдания несчастного заканчиваются после выстрела. Юнги вздрагивает и медленно поднимает веки. Изуродованный мужчина лежит на полу с широко раскрытыми глазами, и омега, как завороженный, наблюдает за увеличивающейся лужей крови под его головой. Чонгук сам забрызган кровью, он стоит, прислонившись к столу, и курит. Будто взял перерыв. Будто позволяет несчастным надышаться. Хотя это скорее делается, чтобы довести до предела оставшихся пока в живых. Продлить их мучительное ожидание, и Мина от этого рвет на части. Этот монстр — искусный палач. Он чудовище, питающееся чужой болью. Он расслаблено курит сигарету, осматривает свою же работу и всем своим видом показывает, насколько ему плевать. На все. Стоит Чонгуку отбросить окурок и подойти к двум оставшимся альфам, Юнги снова закрывает глаза. Омега не реагирует на крики, диалоги, ни на что. Продолжает считать, теперь начиная с тысячи. Вздрагивает от тупых ударов, криков, мольбы, но держится — глаз не открывает. Он поднимает веки только, когда наступает тишина. Вымораживающая, пугающая абсолютная тишина. От нее волосы встают дыбом. Оба еще несколько минут назад живых альф лежат на полу. У одного глубоко порезано горло, а что со вторым Юнги не разобрать. Чонгук ходит между трупами с руками по локоть в крови и брезгливо морщится на свою рубашку. Наверное, так выглядит Ад. Юнги его увидел на земле. Крови так много, что омега не выдерживает и, обхватив руками живот, сгибается пополам. Вот только он не ел ничего со вчерашнего обеда, и блевать нечем. Рвотные позывы не отпускают. Юнги заливается холодным потом и, опустив голову к полу, смахивает застывшие на ресницах слезы. А потом он слышит шаги. Чонгук идет к нему. Юнги последний из тех, кого альфа еще не наказал. Каждое биение сердца омеги совпадает с шагом, который делает Чонгук. Юнги кажется, что все его органы сейчас вывалятся наружу, может, тогда эти вопли внутри прекратятся. Мучительного нервного напряжения омега не выдерживает, отключается. Но ненадолго. Он приходит в себя от ощутимой пощечины и, раскрыв глаза, сразу отползает назад. Щека горит, и Юнги, приложив к ней ладонь, испуганно смотрит на вставшего на ноги, но не делающего ни шага к нему альфы. У Чонгука во взгляде оголенное лезвие, он проводит им от щиколоток омеги до кончиков волос, оставляет после себя глубокие кровоточащие порезы. У Чонгука во взгляде осколочные снаряды, он зарывает их под кожу Юнги, и они взрываются, разнося его плоть по округе. Чонгук убивает его одним взглядом и только усмехается на жалкие попытки омеги уползти. Юнги продолжает отползать, и, видя, что Чонгук не реагирует, поднимается на ноги и срывается к двери. Замирает, увидев охрану, и бежит обратно к столам, потом к окну и, поскользнувшись на размазанной по полу крови, падает на пятую точку и больше попыток встать не предпринимает. Ладони омеги в крови, он усиленно трет их о брюки, словно боясь, что она в кожу въестся. Двое альф рядом, как ни в чем не бывало, заворачивают в рулоны тела, и Юнги уверен, они даже напевают про себя. Чонгук тем временем снова идет к омеге. — Твоя очередь, лисенок, — усмехается альфа и останавливается рядом. — Набегался? — Чонгук смотрит сверху вниз на измазанного в чужой крови парня. — Что мне с тобой сделать? Могу учесть твои пожелания, — тянет альфа. — Может, сперва тебе ноги сломаем, на которых ты сбежать собирался, или руки, которыми ты моего человека пристрелил? Что выбираешь? — приподняв бровь, спрашивает мужчина, словно интересуется, что бы Юнги выпил: чай или кофе. Омега молчит, смотрит во вспарывающие его кожу взглядом глаза и молчит. — Хорошо, значит сам решу, — Чонгук приподнимает парня за ворот блузки и волочит к столу, заваленному инструментами. У Юнги, видно, наконец-то, включается инстинкт самосохранения. Он начинает вырываться, кусаться и биться. Но Чонгук легко заваливает его на стол прямо на разбросанные инструменты и до хруста выворачивает руки. Юнги приподнимается, что есть силы бьет лбом по подбородку альфы, но больно кажется только самому омеге. Чонгук разворачивает его спиной к себе и лбом прикладывает о стол. У Юнги перед глазами искры взрываются, он до крови прикусывает нижнюю губу и затихает. — Начну с левой, — ставит омегу в известность Чонгук и прижимает к столу его руку. Юнги жмурится в ожидании, не дышит. Альфа тянется к железному молотку и резко замирает. — Блять, твой запах… — Чонгук наваливается сверху, зарывается носом в загривок и шумно втягивает запах, которым пропитан парень. — Почему ты, сука, так ахуенно пахнешь? — рычит альфа и просовывает руку в брюки омеги, даже не расстегнув их. Юнги замирает. Не дышит, не двигается. Он уже забыл о руке, которую альфа все также прижимает к столу. Теперь Юнги полностью сконцентрирован на мнущей его ягодицы ладони Чонгука. Точнее на том, как от нее избавиться. Он чувствует, как Чонгук водит пальцами по ложбинке между ягодиц и размазывает выступающую смазку, и начинает биться вдвойне. Ему эта грубая ласка не нравится. Пусть лучше уже начнет ломать, кромсать, крушить. Только не это. Юнги собирает остатки сил и начинает вырываться, извивается под альфой, лишь бы тот убрал руку, но Чонгук сильнее давит на шею, вжимает лицом в стол и одним рывком спускает его брюки. Это все слишком. Юнги заливается слезами, умоляет отпустить, но бесполезно. Омеге стыдно, комната полна альф, а он лежит с оголенной задницей на столе. Но Чонгуку плевать. Юнги понимает, что этому альфе плевать на все и на всех, когда тот просовывает в истошно кричащего парня пальцы и начинает грубо трахать его чуть ли не ладонью. Второй рукой альфа продолжает вжимать омегу в стол. Юнги даже о смерти больше не молит. Даже она к нему неблагосклонна. Он только хрипит, повторяет в агонии уже только одними губами «пожалуйста» и мечтает хотя бы отключиться. Лишь бы не терпеть это унижение, не сгорать от стыда. Но Чонгуку этого мало. Он убирает руку и, расстегнув брюки, достает свой член. Приставляет головку ко входу и одним резким движением врывается в тело омеги, вызвав у того новый истошный крик. Альфа сразу переходит на размашистые и глубокие толчки. Юнги скребется по столу, скулит, и продолжает просить его отпустить. Чон не реагирует. Давит на поясницу омеги, заставляя выгнуться, и снова вгоняет свой член. Риз слышать крики омеги не может, еле сдерживается, чтобы не приложить к ушам ладони, и продолжает усиленно изображать активную деятельность, помогая другим парням заворачивать тела убитых. Юнги срывает голос, кричать больше не получается, он только поскуливает и скользит по столу, пока альфа до упора натягивает на себя. Чонгук нарочно толкается больно, каждым движением еще больше терзает тело под собой, ногтями рвет его кожу и оставляет багровые полосы. Юнги раздирает грудь об неровный стол даже через блузку. Он больше не сопротивляется. Бесполезно. Он сейчас бесформенное нечто, распятое на столе. Надо закрыть глаза. Надо позволить темноте укутать себя. Слиться с ней воедино. Но даже темнота отступает, бросает Юнги одного, оставляет наедине с болью. Чонгук двигается все грубее, не дает омеге отключиться, заставляет прочувствовать все. До синяков зажимает бедра, оставляет глубокие царапины на пояснице и следы своих ладоней на ягодицах. Эта лиса сводит его с ума, с ним как после самого яркого прихода, будто Чонгук пустил в вены двойную дозу своего лучшего порошка. Хотя нет — это и рядом не стоит с его запахом, с узостью его тела, сладостью блядских губ и полного ненависти взгляда. Именно ненависти. Она булькает на дне карих глаз, противно стягивает кожу Чонгука, и это доводит его до исступления. За эту ненависть хочется сделать больнее. Хочется посмотреть, где его предел. На каком моменте он сломается, потому что сломать его уже не просто игра — это цель. Этот сученыш заставляет кровь альфы кипеть, отключает сознание, не позволяет думать ни о чем, кроме того, чтобы брать снова и снова. Забирать себе до последней капли. Доказывать его принадлежность грубыми толчками, показывать ему только одну реальность, где Чонгук — Бог, а лиса — его любимая игрушка. Шуга прекрасен, но лучше всего он смотрится именно на чонгуковском члене. Его запах слился с запахом альфы и создал невероятный коктейль, вдохнув который, можно отправиться без билета в рай. Чонгук втягивает его в себя, глоток за глотком вдыхает, отпечатывает на своем теле, пускает под кожу, забирает всего, сминает, кусает. Чонгук слетает с катушек, выпускает зверя и позволяет ему управлять. Шугу хочется сожрать, кусочек за кусочком. Вгрызаться в кожу, рвать ее зубами, напиться его крови и просить еще. Кровь у него сладкая, вязкая, оседает на язык и смешивается с чонгуковской. Кровь. На языке. Чонгук замирает на секунду, даже двигаться перестает, он смотрит на им же прокушенное плечо, кажется, отключившегося уже омеги. Чонгук не понимает — как, когда, зачем. Он просто впился в него зубами, он чуть не разодрал парня под собой. Он пометил омегу, и не то, чтобы он не хотел этого. Наоборот, с той самой первой встречи в казино у альфы чесались зубы, хотелось прокусить эту кожу, попробовать его на вкус и сделать своим. Но Чонгука поражает другое — насколько же эта лиса его околдовала, что он сорвался и сделал это неосознанно. Альфа слизывает с губ кровь Шуги и, толкнувшись еще пару раз, кончает. Застегивает брюки и делает шаг назад. Потом приподнимает обратно брюки снова приходящего в себя парня и, оставив его на столе, идет к уже выносящим за порог тела парням. Юнги просил, он истошно кричал и просил не ставить метку, он даже умолял, заклинал всем, а потом резко замолчал. Какая разница? Он же все равно умрет. Чонгук, мало того, что сомкнул на плече челюсть, он ее не размыкал. Трахал и словно всасывал в себя кровь омеги. Юнги отключился от ужаса. Чонгук сожрал его тело и душу. Выпил его до дна. Юнги приходит в себя через пару минут от того, что его снова куда-то волокут. Почему все не рухнет, почему это долбанное здание не осядет и не погребет их под собой. Сколько можно его терзать, что еще ему приготовило это чудовище. Он уже почти не соображает и не реагирует на все манипуляции вокруг. Юнги привязывают за запястья к переброшенной через балку цепи, и хорошо, что она туго натянута, потому что омегу тянет к полу, он бы на ногах не устоял. Мин голову с груди не поднимает, рвано дышит и пытается собрать воедино картинку размывшейся реальности, но сдается. Чонгук совсем рядом, Юнги чувствует его запах. Кажется, прямо за спиной. Альфа разрывает блузку на омеге на два лоскутка и, позволив ей свеситься с плеч парня, идет к столу за плетью. Так значит, все что было до этого — было не наказание, горько усмехается Мин, значит, пытки еще не закончились, и смерти ждать долго. Металл впивается в запястья и раздирает кожу, Юнги фактически висит на этой цепи, смиренно ожидая дальнейших действий своего палача. — Самовольство наказуемо, — словно сквозь вакуум слышит омега ненавистный голос. — Ты снова сделал все по-своему. Снова наплевал на все мои слова и предупреждения, — Чонгук заходит за спину и, обхватив парня за живот, тянет к себе. — Решил, что у меня огромное терпение, что я буду прощать тебе все твои выходки. Сегодня я покажу тебе, как я поступаю с теми, кто меня не слушается, и ты больше никогда не будешь думать, что тебе что-то может сойти с рук. Альфа за волосы тянет голову омеги вниз и кусает его в шею. Стоит Чонгуку отпустить его, как Юнги снова безвольной куклой висит на цепи. Первый удар оказывается неожиданным. Плеть проходит по спине, и Юнги даже не успевает дернуться. Вот только второй взмах оказывается куда больнее. Жалящая боль на мгновение парализует парня. — Я не вкладываю силы, я вообще, считай, тебя не бью, а ласкаю, — говорит Чон и обходит омегу. Альфа останавливается напротив и цепляет пальцами подбородок омеги. Поднимает зареванное лицо и большим пальцем утирает слезы. — Я сейчас сниму тебя с цепи, — медленно говорит Чонгук, растягивая каждое слово. — Ты опустишься на колени и попросишь прощения. Пообещаешь больше никогда меня не злить. Если ты этого не сделаешь, то я буду вкладывать силу в удары, а знаешь, на что способна моя плеть? Она будет рассекать твою кожу, обнажать плоть, но ты не умрешь, а будешь медленно истекать кровью. — Чон проводит пальцами по губам парня. — Так что, будешь хорошим мальчиком? Юнги смотрит в черные глаза напротив и облизывает пересохшие губы. Вертит головой, пытается скинуть руку Чонгука, но он сильнее давит по губам и просовывает в рот омеги большой палец, давит на язык и успевает убрать палец за секунду до укуса. — Кусачий лисенок, — усмехается альфа. — Будешь извиняться? — Пошел ты, — одними губами выговаривает Юнги и прикрывает налитые свинцом веки. — Тогда продолжим, — хмыкает Чонгук и снова заходит за спину парня. Юнги жмурится и в следующую секунду получает новый удар. Плеть обжигает кожу, оставляя багровую полосу с капельками собирающейся на ней крови, и Юнги полузадушено кричит. Слезы фонтаном брызгают из глаз, но Чонгук не делает пауз, Юнги снова слышит противный рассекающий воздух звук и плеть ложится на его спину, оставляя очередную красную полосу. Терпеть такое невозможно. Будто Чонгук ведет по его коже раскаленным железом, на котором остаются куски его обнаженной плоти. Боль от ударов рядом не стоит с тем кромешным адом, что творится у омеги внутри. Юнги будто живьем выпотрошили, пустили через дробилку кости и сломали хребет. Теперь уже не собраться. Теперь не встать на ноги. Какой силой он должен обладать, чтобы после сегодняшнего дня попробовать вернуть себя прежнего, попробовать собрать эти разбросанные по периметру ошметки и соединить во что-то целое. Реально ли это? Вряд ли. Юнги всего лишь человек. Слабый, никчемный, без права на пощаду. А Чонгук не щадит, продолжает накладывать один на другой шрамы, как на спине, так и в душе, исполосовывает тело и словно упивается чужой болью. Он вообще когда-то насыщается? Его вообще что-то может остановить? Юнги не понимает, почему его так мучают. Пытается понять, но не выходит. Чего он хочет от него? Он получил его тело, он держит в руках его жизнь, что еще ему нужно? Почему он не убьет уже или не отпустит, почему не прекращает эти выворачивающие нутро пытки? Он уже убил троих, по локоть окунулся в кровь, почему его аппетит только разгорается? Кожа на спине горит, Юнги даже представлять не хочет, что за кровавое месиво там. Он только дергается с каждым новым ударом и полузадушено хрипит. Получает ли Чонгук удовольствие, уродуя прекрасную кожу? Нет. Но этот омега ставит его в тупик. Юнги сам будто огромный вопрос, единственный во всей вселенной, на который Чонгук ответить не может. Он заставляет альфу сомневаться в себе и в своей силе. Чонгук такого допустить не может, он снова взмахивает хлыст и опускает на спину омеги. Альфа нарочно смазал плеть маслом, чтобы не рвать кожу, да и в удар особой силы не вкладывает. Портить прекрасную кожу нет никакого желания, ломать ему конечности тоже, но только через его боль Чонгук ощущает себя хоть каким-то прежним, потому что с их встречи он стал меняться. Эти изменения альфе не нужны. Он их не хочет. Омега должен подчиниться, должен принять альфу. У Чонгука к Юнги что-то странное. Что-то, что граничит с желанием уничтожить, разорвать, искромсать и с желанием приласкать, притянуть ближе. Первое пока выигрывает. — Я сожалею, — вложив все свои силы, хрипит омега. — Не слышу, — Чонгук замахивается для нового удара, но делает паузу. — Я больше не буду. Чон обходит парня и становится напротив. — Не так, умей извиняться правильно, — альфа отстегивает Юнги от цепи. Стоит Чонгуку освободить его запястья, как омега моментально оседает на пол. — Слушаю, — Чонгук продохнуть не дает, стоит напротив и играет с рукояткой плети. — Я прошу прощения, — Юнги фокусирует взгляд на обуви альфы, лишь бы не отключиться. Боится, что стоит ему потерять сознание, и Чонгук снова начнет рвать его кожу плетью. — И? — издевается Чонгук. — Я больше не ослушаюсь. Юнги ведет в сторону, он чувствует, как блекнут отражающиеся на полу лучи солнца, как темнеет серый пол, и позволяет мраку подойти поближе. Позволяет окутать себя и утянуть туда, в черную пропасть, где, возможно, на самом ее дне он сможет, наконец-то, найти покой. Чонгук перехватывает омегу за секунду до того, как его голова ударится о бетон, и аккуратно берет на руки, стараясь не задевать исполосованной спины. Кажется, в этот раз Чонгук перестарался.