...Сердце верит в чудеса

И всё же Рома был везунчиком в полном смысле этого слова: и десять лет назад, когда не успел сесть на иглу, а баловался лёгкими наркотиками, так и сейчас, оказавшимся в последних рядах безумной людской толпы, вытекающей из небольшого здания, бурлящей отчаянными криками и кашляющей от удушья. Всё смешалось – топот ног по упавшим, едкий дым от горящей проводки, полыхающие деревянные перекрытия и красивая драпировка лёгкой ткани восточного интерьера. Ничего не видя перед собой, испуганные людишки рвались к выходу, не глядя на остальных. Каждый сам за себя. Ромка схватил за локоть оцепеневшего от страха парнишку. Любой человек, кем бы он ни был, в экстремальной ситуации ведёт себя по своему: кто-то сохраняет ясность ума, кто-то старается спасти свою шкуру, а кто-то впадает в тихую панику и ступор - вот такой экземпляр и попался Ромео под руку. Юноша застыл около барной стойки, к которой уже подбирался огонь. Ромка, представив себе, как сейчас всё вспыхнет, взрывая ёмкости со спиртным, испытал ледяной ужас. Он побежал назад, вцепился в парня и еле отодрал его побелевшие от напряжения пальцы от края узкой столешницы. Ненормальный сопротивлялся. Пришлось отвесить ему пару оплеух, чтобы юноша пришёл в себя. Дым застилал глаза, разъедая и заставляя их слезиться, обжигал лёгкие и нутро. Рома на ощупь пробирался к выходу, толкая перед собой слабо шевелящегося юнца. Сверху падали какие-то горящие деревяшки, а крики сливались в сплошной многоголосый вопль. Выбирались они уже на карачках. Молодой человек ничего не чувствовал. Он не видел, как на нём загорелась одежда, как вспыхнули кончики волос, он только почувствовал свежий морозный воздух и из последних сил рухнул в небольшой сугроб. Остальное всё прошло мимо – нескончаемый плач, причитания, вереница пожарных машин и «Скорой помощи», непрекращающиеся звуки сирен, жёсткие носилки, руки, нащупавшие документы в его одежде, голос, пытающийся докричаться до него, слова, выплывающие из белёсой пелены: «болевой шок». И вот сейчас, когда сознание вернулось, он смотрел на Дениса, купался в боли и боялся спросить, что с ним. Больничные стены, бледно-серые простыни с печатной меткой, плоская подушка, металлические спинки кровати – взгляд скользил по поблёскивающим холодом перекладинам. Странно, почему-то легко голове. Как будто на них нет волос. Рома выпростал из-под одеяла здоровую руку и аккуратно потрогал короткие пряди. Глупо было надеяться, что здесь пожалеют его богатство. Ромка ещё не знал, что его богатство прежде всего не пожалел огонь. Он много что не пожалел. Пострадавший попробовал откинуть одеяло. - Рома, не надо, - Дениска перехватил настойчивую руку. – Бинты собьёшь. - Что там? – Каждое слово давалось с трудом. - Ожоги. – Парень сказал это спокойно, только влажные покрасневшие глаза выдавали отчаянье. - А здесь? – Ромкины пальцы невесомо коснулись марли на правой щеке. - И здесь. Рома передвинул руку ниже – ухо, челюсть, шея… - марля не заканчивалась и уходила под одеяло. Ромео содрогнулся от ужаса. Боль вдруг отошла на второй план. Он её и не боялся-то особо. Не такое в своей жизни случалось испытывать. А вот осознание того, что находилось под повязками, ударило под дых. Серые глаза закрылись, стараясь скрыть обречённость и мрак, что окутали сознание. - Вряд ли всё заживёт бесследно? Дениска молчал: он и обманывать не хотел, и правду сказать было очень трудно. - Ясно. – Рома всё понял сам. – Иди. Принеси мне чистое бельё, - не открывая глаз, попросил он. – Пожалуйста. Он дождался, когда хлопнет дверь палаты, и осмотрелся вокруг. Ещё три кровати с лежащими на них больными. Наверняка у них такие же раны с обуглившимися краями кожи и припечённым мясом. Только у них лица не тронуты огнём. Всё правильно. Зачем уродовать их неидеальные черты? Гораздо «гуманнее» сделать уродом его. Красота спасёт мир. Но только не его красота. Дениска старался приходить в больницу каждый день. Если он и пропускал вечер, то только из-за тренировок. Рома во время их встреч в основном молчал. Денис рассказывал пустые новости, помогал сменить нижнее бельё и аккуратно подсовывал утку. Нижняя часть тела ничуть не пострадала. Рома даже мог потом сидеть, скрипя зубами от острой боли в боку: она гуляла ещё и по груди, перетекая на плечо. Первое время без анальгетиков жизнь и не представлялась. Перевязки сливались в сплошные мучения, сердце готово было разорвать грудную клетку, бледная синева заливала лицо, а холодный пот мелкими капельками проступал на лбу. Через пару недель стало легче. Через месяц, когда повязки наконец стали с мазями, Ромку потянуло домой. Он ждал выписки, скучал по Дениске и всё так же в его присутствии мало говорил. Парень брил ему открытую половину лица и, когда никто не видел, мимолётно целовал его в губы; их Господь пощадил, они остались такими же красивыми, но бледными. Повязку с лица сняли раньше. Ромка ощупал рубцы на щеке, под челюстью и попросил Дениса принести зеркальце. Он не знал, готов ли был к тому, что там увидит. Из зеркала на Ромео смотрел чужой человек, бледный, словно поганка, с тусклыми светлыми волосами и изуродованной правой щекой: она алела жуткими шрамами и пятнами. Стянутая красная кожа на шее, некрасивые рубцы тянулись к ключице. Рома замер, вглядываясь в незнакомого уродца. Дениска же не знал что говорить. Он понимал, что все слова будут только словами. Единственное, что он мог сейчас сделать – это забрать из безвольной руки злосчастное зеркальце и обнять Рому. Ромка прижался к парню, сжимая его так крепко, словно боялся, что тот исчезнет. Он ещё не знал, что их ждёт дальше. Боялся знать. После выписки Рома впал в депрессию, валялся дома на кровати целыми днями и ругался с Денисом по вечерам. Он никак не мог сдвинуть свою задницу с места и что-то сделать по дому. Тело отказывалось двигаться, лежало мёртвой тушей и ему было абсолютно всё равно, что происходит вокруг. Отчаянье копилось по каплям, наполняло болью и в один из холодных вечеров вылилось, наконец, наружу. Ромка нашёл в комоде свою давнюю заначку и за всё время, что был дома, вышел на улицу. Ларёк был буквально в их дворе. Дешёвая водка пошла неплохо. Рома заливал своё горе в одиночестве, заедая кислой капустой, от вкуса которой сводило скулы. Опустошив бутылку полностью, он, шатаясь, добрёл до ванной и стал разглядывать своё отражение. Кому он такой нужен? Денису? Так тот терпит его присутствие, и наверняка из-за квартиры. Так пусть ею пользуется единолично и не мучается, созерцая каждый день это мерзкое лицо. Ромка наполнил ванну, разделся, взял опасную бритву и залез в воду. Зажмурился. Несколько надрезов на запястьях и всё. Не нужно будет мучиться самому и пугать своим видом других. Его жизнь утратила смысл, пришла пора парой взмахов прервать её полёт. Да и разве это полёт? Так, тупое никчёмное барахтанье. Рома вытянул руку и поднёс к ней лезвие. Он просто уснёт вечным сном, избавив себя от боли. Денис пришёл домой немного раньше, прошёл на кухню, чтобы разобрать пакеты с едой и чуть не споткнулся о пустую бутылку, валяющуюся на полу. Она зазвенела, покатившись от его пинка. Парень нагнулся и поднял ёмкость. Водка. Впервые за всё это время. Очаровательно. Где этот алкаш? Морду бы ему начистить. Из ванной послышался плеск воды. Он что, полез принимать водные процедуры? Идиот! Дениска побежал и толкнул запертую дверь. - Рома, ты пьян? В ответ раздались невразумительные звуки. Денис, не раздумывая, двинул пару раз плечом в дверь. Современные дома строятся быстро, здесь держится всё на соплях. Дверь распахнулась и парень замер, взирая на голого Ромку, лежащего в воде и прицеливающегося лезвием к запястью, примериваясь, как бы половчее и быстрее поразить свою цель. - Ты что делаешь, сука? – заорал Дениска в праведном гневе. - Убиваюсь, - заикаясь, пробормотал Рома. – Не мешай. - Не мешай?! – юношу затрясло. – А обо мне ты подумал? Ромка недоумённо уставился на парня мутными глазами. Дениска сжал кулаки. - Зачем тебе такой урод, как я? - Да, ты урод! – кричал Денис. – Но не тут, - он ткнул пальцем ему в лицо, - а тут! – Кулак с силой припечатал Рому в грудь. – Давай, убивайся! После смерти ты будешь ещё уродливей. Синий, в своей крови. Тебя будут фотографировать, а в морге вспорют твоё брюхо и вытащат кишки! Ромка в ужасе открыл рот. Вот об этом он совсем не подумал. Лезвие выпало из разжавшихся пальцев, булькнуло и ушло под воду. - Ну, что же ты? Сдрейфил? – Дениска стал искать орудие самоуничтожения, шаря рукой по дну ванной. – Трус! Ты всегда был трусом. Ромка вцепился в Дениса и потянул на себя. - Я трус? – самоубийца нашарил лезвие, поднёс его к глазам, рассматривая. – Да, - вдруг согласился он, - я – трус. – И выбросил опасную вещицу на пол. Денис, не удержавшись, как есть в одежде, свалился в ванную. Вода выплеснулась на кафельный пол. Под юношей барахтался обнажённый Ромка. - Утопишь, бля. - Утоплю, - мрачно пообещал Денис, - но сначала выебу. - У тебя на меня уже давно не стоит, - буркнул Рома. - А это, по-твоему, что? – юноша встал на колени и спустил с бёдер мокрые джинсы: его мужское естество гордо торчало и просило своего. – Вылазь, давай. Или будем здесь синяки набивать? Ромка счастливо вздохнул и вылез из ванной. Дениска быстро содрал с себя мокрую одежду, бросил её тут же и пошёл вслед за самоубивцем, кутаясь в полотенце. На мягком матрасе, вытянувшись и принимая ласки горячих губ, Рома задрожал, когда они коснулись его шрамов. - Тебе не противно? - Дурак ты, - шептал Дениска, целуя неровную кожу и переходя на губы, - и не лечишься. Я же люблю тебя. - Такого? - Такого. Рома хотел ещё что-то спросить, но поперхнулся словами. Скользкий от смазки член входил в него медленно, пытая и заставляя ответно подаваться вперёд. Молодой человек обхватил партнёра руками и ногами, прижал к себе, выталкивая хрипы из груди, и отдался без лишних мыслей в голове, шепча первое, что приходило на ум. Дениска с восторгом доводил их обоих до исступления, слушал бредовый шёпот и утопал в своей любви. Это его судьба, его погибель, его крест. И он будет нести всё это до конца. И плевать с высокой колокольни на все препятствия. Здесь и сейчас для него существует только Рома – человек, который ему нужен.