Темная комната

Промозглым февральским утром Эрик получил телеграмму: "От сердечного удара скончался доктор Уильям Скотт Ксавьер. Церемония прощания назначена на вторник". Не сказать, чтобы Эрик питал теплые чувства к желчному старикану, который редко упускал случай поставить его на место. С детства он привык верить в необычайную мудрость и справедливость доктора, и тем горче было разочарование, когда на собственном опыте Эрик выяснил, что тот был обыкновенным ханжой. Но в глубине души парень знал, что Ксавьер говорил все эти неприятности из добрых побуждений, желая наставить дерзкого юнца на путь истинный. Их семьи были близки много лет, выручали друг друга в непростых ситуациях, и он обязан отдать доктору должное. Не говоря о том, какой это был удар для его обожаемого Чарльза, который, хоть и побаивался сурового отца, уважал его безмерно. На похороны Эрик, к сожалению, не успевал из-за очередной командировки. Он запланировал визит вежливости несколькими днями позже. Воскресным утром, облачившись в черное твидовое пальто, он отправился к миссис Ксавьер с соболезнованиями. Женщина выглядела потерянной. Несмотря на их тотальное несходство с мужем, она была привязана к нему, к простоте и упорядоченности их жизни, к общим домашним ритуалам. В узком черном платье и вуали она выглядела совсем крошечной. На заострившемся лице, казалось, ничего не осталось, кроме широко распахнутых грустных глаз. - Мистер Леншерр, я почему-то знала, что вы сегодня приедете. - Мадам, разве я мог не приехать, я помню вашего мужа еще с тех пор, как он учил меня ездить на детском велосипеде. Женщина улыбнулась краешком тонких губ: - Кэндейс, зовите меня Кэндейс. Она когда-то запомнила Эрика неловким грубоватым подростком. Но теперь перед нею был статный мужчина, уверенный в себе и, безусловно, привлекательный. Эта перемена приятно удивила женщину, и она не сразу смогла подобрать соответствующий ситуации тон. Тонко чувствуя людей, уже после ничего не значащей формальной беседы Кэндейс поняла, что нуждается сейчас именно в таком человеке: внимательном молчаливом слушателе, способном понять, не осуждая. ... В жизни Кэндейс была большая страсть - танцы. Ради нее она пожертвовала теми немногими ценностями, которые признавали в девушке невысокого происхождения - скромностью и репутацией. Покинув провинциальных родителей, она отправилась покорять лондонский театр. Она была красива, талантлива и при этом достаточно рассудительна. Так что после нескольких лет усердных тренировок и пары щедрых поклонников она ярко сияла на сцене. Но слава ее не ослепила. К 25 годам девушка ясно поняла, что счастье это весьма скоротечно. Пока она юна и известна, к ее ногам будут бросать клятвы в любви и дорогие подарки. Многие респектабельные господа мечтают заполучить ее в любовницы, но никто из них не решится жениться на танцовщице. Кэндейс видела тоску и разочарование на лицах увядающих артисток. Она нисколько не желала стать такой же бледной тенью самой себя к 35, она всегда считала, что достойна своего дома и семьи. Еще вполне молодой, но уже преуспевающий доктор Ксавьер привлек ее внимание, хоть не был ни красив, ни блистателен. На ее подруг он не произвел ни малейшего впечатления - слишком резок в суждениях и, пожалуй, скучен. Но Уильям умел создавать вокруг себя ауру спокойного благополучия. Надежности, которой никогда не было у Кэндейс с ее бурным нравом и ветреным ремеслом. А, главное, Ксавьер принимал ее всерьез. Такие люди сильны и постоянны в своих решениях. Полюбив ее за красоту и внутреннюю силу, он не позволил встать на его пути ни другим мужчинам, ни общественным предрассудкам. ... Спустя несколько часов Кэндейс и Эрик все еще беседовали в гостиной у горящего камина, и беседа давно вышла за рамки не только формальности, но и приличий. Мужчина и женщина пили сильно разбавленный бренди и она рассказывала ему свою жизнь. Ей жизненно необходимо было выговориться сейчас, а Эрик удивительно располагал к себе - она бы сама не смогла объяснить, почему. Она говорила о том, с каким трудом приняла ограничения, установленные обществом и супругом для замужней леди. Как высоко ее муж ставил законы и нормы, и как отказывался признавать в ней то, что выходило за их рамки. Она понимала, что эта строгость во благо, ведь, чтобы быть принятой благородным обществом, она должна была не просто вести себя, как настоящая леди - она должна была стать безупречной. Кэндейс жалела о том, что лишилась самого прекрасного в своей жизни - танцев, и умоляла мужа позволить ей вести уроки. Самой большой его уступкой было разрешение заниматься с несколькими девочками на дому, и долгое время это была ее единственная отдушина. Потом Кэндейс бунтовала, искала внимания других мужчин - раскованнее и интереснее. Но она души не чаяла в единственном ребенке, которого считала лучшим, чем была обязана мужу, и не могла его покинуть. Сперва Эрик был польщен оказанным ему безмерным доверием. Теперь же он чувствовал что-то родное в этой заблудшей душе. Пережив море непонимания и предательство, он знал цену искренности. Как и знал жестокость мира к тем, кто смеет желать большего, чем дозволено. А еще... ему доставляло странное удовольствие видеть слезы в ее волшебных глазах, таких похожих на те, любимые. Он с трудом удержаля от того, чтобы не коснуться ее влажных щек рукой с шелковым платком. - В последние два года Уильям становился все более невыносим: критиковал все и вся, разучился видеть в мире хоть что-то хорошее, - почти шептала она. Он всегда был жестким и принципиальным, но с годами стал догматичен и почти жесток. Свойственный медикам цинизм и сердечникам гнев достигли своего апогея. Но Ксавьер не желал и слышать о лечении и физических упражнениях. Как и многие врачи, преданные своему делу, он считал собственное здоровье последним предметом, достойным внимания. - Я потеряла столь необходимую защиту и опору намного раньше, чем потеряла мужа. Теперь его нет, и от этого так пусто, но, одновременно, легко. Вы понимаете это чувство? - Да, я тоже однажды потерял человека, который хотел спасти меня, но ради этого держал в тесной клетке своих правил. Без него мне не хотелось жить, но, как ни цинично это звучит, все прошло. Боль проходит, стоит набраться сил и перетерпеть. И пустота может дать место свободе, если найти, чем ее заполнить, - почти нежно проговорил Эрик, наконец, решившись прижать ее голову к своему плечу. В этом жесте не было влечения, в отличие от прикосновения к ароматным волосам Чарльза. Он был призван лишь по-дружески успокоить, взять под защиту. Эрику стало горько от мысли, что у него никогда не было настоящих друзей - тех, кто мог бы проявить сочувствие к нему, а не к его маске. Возможно, он искал их не там. Возможно, хорошим другом могла бы стать женщина - взрослая, знающая цену доверия. Но, Боже, не мать моего любовника! - вовремя одернул себя Леншерр. - Да, вы правы. Это тоже пройдет, и мне есть, ради чего жить дальше - у меня есть прекрасный сын. Эрик вздрогнул, когда она, как нечто совершенно очевидное, произнесла: - Вы ведь тоже любите моего Чарльза. Когда, уже за полночь, поток слов и слез иссяк, Эрик сам был на грани катастрофического признания. Но судьба распорядилась совсем иначе. Если бы Эрик чуть лучше разбирался в женщинах, он бы уловил особые интонации в бархатном голосе. Он бы заметил легкую наигранность жестов и излишнюю раскованность позы. Он бы не забыл, что перед ним не просто потрясенная потерей женщина, а опытная актриса, в совершенстве владеющая своим телом и эмоциями. Практически любой мужчина бессознательно считал бы эти знаки и ответил бы на них - или аккуратно уклонился от ответа. Но Эрик читал между строк совсем другие книги. Его тронул и заинтересовал рассказ миссис Ксавьер, и только. Почти любая женщина была бы оскорблена такой холодностью. Но не Кэндейс, которая привыкла полагаться на чувства, а не правила. От переживаний (и, вероятно, бренди) у собеседницы закружилась голова и Эрик, едва успев осознать ситуацию, уже заботливо подхватил ее под плечи. - Вам нехорошо? Нужно какое-то лекарство? - Нет, нет... Мне только нужно отдохнуть. Слишком поздно для тяжелых разговоров. Поможете дойти до комнаты? Эрик провел ее вверх по лестнице, поддерживая со всей возможной скромностью и сдержанностью. Когда он уже был готов зашагать прочь, в полутьме ему по-знакомому озорно блеснули синие глаза: - Останьтесь... Мне так одиноко сейчас, - во взгляде больше нежности, чем кокетства. - Кэндейс, извините, но... я не... Она не произнесла больше ни слова: приложила тонкий палец к его губам и увлекла за собой. ... Наутро Эрику больше всего хотелось уехать, сбежать от противоречивых и шокирующих мыслей и чувств. Что это было, как, почему? - для Эрика так и осталось загадкой. Может быть, в его достигшем расцвета теле поздно, но проснулись естественные инстинкты. Или... он вспомнил острые лопатки и худенькую спину с тонко прочерченными мускулами - страшно было даже думать, что это все могло значить. Но он понимал, что не может так поступить с женщиной, которая ему доверилась. И менее всего ему сейчас хотелось разбираться в себе. Они оба были потеряны и одиноки, и если они могли дать друг другу немного простого телесного тепла - ради чего они должны от этого отказаться? Ради Чарльза, от которого уже два месяца не слышно ни слова, несмотря на бесчисленные приглашения встретиться на каникулах? Ради пристойности и приличий, которые обоим постыли до смерти? Эрик остался на следующий день, и еще на один. За эти три ночи он узнал о женщинах больше, чем за всю свою предыдущую жизнь, хотя учителя и приятели всячески старались его просветить. Когда он впервые перешагнул порог спальни Кэндейс - к счастью, это была ее личная, а не семейная спальня - он был совершенно сбит с толку. Обилие золотистого шелка и кружева вокруг, невесомые прикосновения ее тонких рук, шелест платья. Эрик не чувствовал возбуждения, но ее ласки вовсе не были неприятными, напротив... Растерянность сменилась приятным удивленим, которое и осталось главной эмоцией той ночи. Удивление тому, что для акта любви не требуется ни чувств, ни страсти. Она ласкала его умелыми руками, и его тело откликалось почти механически. Удивление тому, что это так просто и естественно - физически обладать женщиной. Она раскинулась перед ним безо всякого стыда. Он скользнул взглядом по маленькой высокой груди, темному треугольнику внизу живота, и про себя усмехнулся ее уверенности в своей власти. Ее взгляд молил о прикосновениях, и он стал неуверенно изучать ее руками. В этом не было страсти, но было любопытство. Именно оно заставило Эрика провести ладонью между разведенных ног. Он с удивлением почувствовал мягкость и влажность, она с готовностью подалась навстречу. Но нет, он не позволит ей диктовать правила. Эрик подхватил женщину, поражаясь ее легкости и покорности его рукам, и бросил на подушки лицом вниз. Его взгляду открылась гладкая спина с острыми лопатками. Остальное с готовностью дорисовала фантазия. Теперь его вел безошибочный инстинкт. Эрик не вполне понял, как это произошло, но спустя несколько мгновений он входил в нее резкими и небрежными движениями, а она обмирала в его объятиях, едва дыша. Он настолько мало думал о ее комфорте, что, когда действо закончилось, испугался, что причинил ей боль. Но Кэндейс лишь томно улыбалась, с нежностью смотря на него из-под прикрытых век. На следующую ночь он был смелее и раскованнее, а она нашла верные слова, чтобы внушить ему веру в свою силу. Эрик пожалел, что потратил столько времени на неуклюжие попытки покорить юных дев. И что слушал сказки о том, что женщины готовы лишь терпеть грубость соития ради возлюбленного. В их коротком союзе жаждала наслаждений она, трепетно готовая к жарким ласкам. Он был сдержаннее и отстраненнее, но с увлечением изучал возможности их тел, и был вполне счастлив своими открытиями. ... Это было странное чувство (похоже, сбивать с толку - это семейная черта Ксавьеров), но Эрик и Кэндейс расстались почти друзьями. Оба чувствовали себя обновленными и были благодарны друг другу за это. Она не пыталась его удержать, когда через три дня Эрик решил уехать. Они прощались легко. - Если в чем-то - в чем угодно - нужна будет помощь, непременно обращайтесь. Всегда сочту за честь быть полезным! - сказал Эрик, отлично осознавая, как это звучит. Она в ответ лишь тонко улыбнулась и протянула руку в черной перчатке. Ни он, ни она не думали, что им стоит видеться снова.