Гекатомба

      Плюшевый жираф, ведомый пухлой детской ручкой, прогарцевал по примятому газону и уткнулся мягким носом в траву. Он ел. Играющая им девочка для натуральности почмокала губами, вздохнула и подняла голову, посмотрев на дом. Из-за завешенного плотной шторой окна доносились приглушенные крики и звон разбиваемой посуды.       Они опять ругались.       И всегда просили ее поиграть во дворе, когда это происходило, надеясь, что она не услышит.       А она слышала.       Малышка отвернулась и переключила внимание на игрушку. Вечерняя роса оставляла на копытцах влажные следы, девочка смахнула ладошкой приставшие травинки и повела жирафа дальше по двору, в детском воображении превращенном в африканскую саванну. Иногда вместе с ней играл «лев» — соседский котенок со смешной сплющенной мордашкой, проскальзывающий через дырку в заборе, но так поздно вечером его запирают дома, и девочка чувствовала себя немного одиноко. Или много: может ли не быть одиноким ребенок, у которого вот прямо за стеной ругаются два самых любимых в мире человека?  — Топ-топ-топ, — бормотала она, и на каждом «топ» плюшевый жираф подскакивал и приземлялся чуть дальше.       Становилось прохладно: в свои права начинала вступать ночь, а ссора все не утихала. Девочка села на траву и прижала игрушку к себе, баюкая на руках. Может быть, они совсем про нее забыли, и теперь ей придется навсегда остаться во дворе? Может, они больше ее не любят, и поэтому так часто ругаются? Наверное, надо будет уйти из дома, взять с собой все самое необходимое: белую панамку (чтобы не напекло, мама всегда так говорит), шоколадку (когда проголодаешься), разноцветные пластыри (если поранишься), жирафика и говорящую куклу, которую подарила тетя Элли на седьмой день рождения. Все собрать в узелок, привязать к палочке и уйти в глухую ненастную ночь, чтобы никогда-никогда не вернуться, и мама с папой больше не будут друг друга ругать…       Первая горячая капля щекотно прокатилась по щеке. Малышка утерла ее тыльной стороной ладони, но за первой прокатилась вторая и третья, запершило в горле и стало так горько-горько, обидно-обидно, сам собой скривился рот, выпуская на волю тоненький писк одинокого и никем не любимого существа.  — Почему ты плачешь? — раздался откуда-то сверху участливый голос.  — Я не плачу, — торопливо ответила девочка, протирая кулачками глаза: вопрос из ниоткуда ничуть ее не смутил, настолько велико было детское горе.  — Нет, ты плачешь! Маленькая плакса.       Девочка рассердилась на невидимого забияку, слезы мгновенно высохли, оставив только пунцово-красные щеки и влажно блестящие глаза.  — Я не плакса! Зачем ты дразнишься?       Невидимка хихикнул тоненьким девичьим голосом. Малышка заозиралась, пытаясь определить источник дразнилок и обидного смеха.  — Кто ты? Почему тебя не видно?  — Потому что я хорошо прячусь! Не найдешь, если я не захочу.  — Ну и пожалуйста.       Девочке совсем не хотелось играть. Она скрестила ноги в белых потертых сандаликах и с независимым видом продолжила топать по газону пятнистым жирафом. Очень надо ей охотиться за невидимками!       Голос ненадолго умолк, а затем немного жалобно спросил снова:  — Ты что, обиделась?  — Вовсе нет. Просто у меня дела: я жду.  — Кого?  — Не «кого», а «чего»! — наставительно заявила она. — Жду, когда мама и папа перестанут ругаться. Тогда я проберусь в дом, соберу самое необходимое и уйду!  — Правда? Ты хочешь уйти? Почему?       Девочка немного пожалела, что разоткровенничалась с незнакомым голосом, но отступать было уже некуда. Вряд ли задира расскажет ее родителям про план.  — Просто…они, ну, часто ругаются. Я думаю, что это из-за меня, потому что они не ругались, когда меня не было. Если я уйду, всем будет лучше.       Голос, казалось, задумался. Непослушные слезы снова набежали на глаза горячим потоком, но малышке уже было все равно. Один раз ее уже назвали плаксой, что с того, если это произойдет еще раз?       Разве что ее назовут рёвой-коровой, а это еще обиднее.       Но голос не спешил обзываться.  — А зачем тебе домой? — пытливо осведомился он.  — Чтобы собрать вещи, я же сказала, — раздраженно ответила девочка.  — А без вещей никак? Совсем?  — Ты глупая, — голос все-таки явно принадлежал девушке, поэтому малышка уверенно предположила его родовое окончание. — Вещи нужны на первое время, пока я не найду новый дом. Или коробку. Или буду жить в лесу, там ягоды!  — А если я тебе покажу другой дом, то ты пойдешь без вещей? — вкрадчиво спросили ее.       Она задумалась. Ситуация с чужим голосом во дворе дома, предлагающим сбежать, начинала казаться подозрительной.  — А где другой дом?  — Далеко, но я тебе покажу. Там есть другие дети, и немного еды, и настоящий медведь!  — Не опасный? — заинтересовалась девочка.  — Пфф, — фыркнул голос, — самый безопасный медведь в мире! Безопаснее, чем твой жираф!       Малышка снова задумалась. Новый дом — это хорошо. Там есть другие дети — это замечательно. Даже медведь, хотя звучит немного страшно.       Но там нет мамы и папы…       Дом за спиной сотряс очередной разбивающийся об пол чайный сервиз.       Девочка решительно сдвинула к переносице брови.       Им будет хорошо, а это главное. Ведь она их любит.  — Хорошо. Мы можем пойти сейчас?       Сверху спустилась тонкая женская рука. На запястье болтался шипастый кожаный браслет.  — Прямо сейчас, — пообещала обладательница руки.       Девочка вложила пальцы в раскрытую ладонь.       Дом пропал. ***       За прозрачной перегородкой и опущенными серыми от пыли жалюзи рыдала, захлебываясь, женщина. Она теребила в руках мокрый от слез платок, дрожала и шевелила губами, сбивчиво рассказывая сержанту полиции историю ее горя.       Одри, стоящей за дверью, не нужно было слышать слов и даже читать по губам, чтобы точно знать, о чем идет речь.       «Да-да, сегодня, между десятью и одиннадцатью вечера…» «Ничего не успела разглядеть, она просто исчезла…» «Прямо у нас во дворе, я никогда не отпускаю ее за двор так поздно вечером!»       «Сделайте что-нибудь!»       «Сделайте!»       Сделайте…       Одри достала из кармана смятую сигаретную пачку, достала одну палочку, покрутила в руках, растрепывая бумагу и кроша табак, пока та не выпала из пальцев.       Подошедший Стив укоризненно посмотрел на нее и поднял незажженную сигарету с пола.  — Сегодня опять? — спросил он, становясь рядом, спиной к стене.       Одри мрачно кивнула и запихнула сигареты обратно в карман, так и не закурив.  — Уже пятнадцать, — глухо сообщила она.       Стив присвистнул.  — За месяц? Пятнадцать за месяц?       Она не ответила. Хлопнула дверь: женщина — очевидица и потерпевшая — выскочила из комнаты, на ходу утирая никак не желающие остановиться слезы. Она даже не посмотрела на замерших у стены копов, вихрем пронеслась через весь участок и выскочила на улицу, где, должно быть, снова разразилась горестным плачем.       Одри приоткрыла дверь и заглянула в офис. Сержант, уставший и злой, сидел, откинувшись в кресле, и смотрел на свои сцепленные в замок пальцы, о чем-то напряженно думая.  — Сержант? Можно?       Он поднял на нее тяжелый взгляд мутновато-карих глаз и кивнул.  — Заходите, детектив Альварес.       Одри вошла, осторожно ступая, не решаясь лишним резким звуком потревожить тяжелые думы начальника.  — Есть какая-то зацепка? Хоть что-то? — спросила она после непродолжительного молчания.       Сержант, разминая затекшую шею, запрокинул голову, громко хрустнув позвонками. Он не торопился с ответом.  — Ничего, как и обычно, — в его голосе слышалось раздражение. — То же самое время. Никаких следов, ни звука, ни изображения на видеокамерах, которыми проклятый дом просто напичкан. Мы как будто боремся с призраками.       Одри положила ладонь на спинку кресла, где сидела женщина, но не решилась последовать ее примеру. Дешевое клееное дерево хранило отпечаток чужой боли.       Говорить больше было не о чем. Старый полицейский не мог дать Одри никакой информации свыше той, которая поступила еще месяц назад, а Одри не могла придумать ничего, что могло бы поддержать беседу. Да и стоило ли?       Они оба молчали еще пару минут, каждый думая о своем, но в то же время об одном и том же. Наконец, Одри решилась задать последний вопрос:  — Сколько лет было девочке?  — Восемь. Всего восемь.       Она вышла. ***       Расстеленная на столе карта города, затертая на сгибах и запачканная кофейными кругами от грязных чашек, была объектом пристального рассматривания трех детективов последние полтора часа. Одри сжимала в руках красный маркер, которым помечала места похищения детей.       Ничего толкового не выходило. Красные крестики оказались разбросанными по всему городу без всякой видимой системы, без единого намека на район, где мог обитать таинственный похититель, без загадочных кодов, сложенных из точек на карте, как это часто бывает в фильмах.       Они были не в фильме, поэтому соединять три точки, чтобы получить масонский треугольник, было бессмысленным занятием.       Карла держала край карты, не поместившийся на столе, и с наигранным интересом разглядывала его содержимое. Там точек было меньше всего, но и это не давало никакой особой зацепки.  — Мне кажется, — неуверенно начал Том, — или больше всего похищений приходится на северную часть города?       Одри тяжело вздохнула и потерла переносицу.  — Мы уже думали об этом, Том. Различия незначительны. С тем же успехом это мог быть и западный район, везет только Карле — у нее на юго-востоке всего две точки.  — Я бы не назвала это везением, — мрачно сказала Карла и с хрустом скатала свой край карты в трубку. — Что дает анализ пострадавших семей?       Том повел плечом.  — Ничего особенного. Нет, серьезно: ничего. Никаких пересечений, общих больниц, кружков кройки и шитья и любимого места прогулок. Уровень достатка разный, количество детей в семье разное, даже успеваемость в школе разная. Я не знаю, за что цепляться: маньяк выбирает жертву совершенно рандомно.  — Давай без громких слов, Том, — сурово оборвала его Одри.  — Ну, «похититель», боже ты мой, мы все тут знаем, что это явный извращенец, маньяк и хорошо бы не убийца.  — Двадцать лет такого дерьма не было, — тоскливо простонала Карла, отхлебывая из кофейной кружки. — Ну почему сейчас? Я собиралась в отпуск!  — Серьезно? В городе пропадают дети, а тебя волнует отпуск?  — Заткнись, Альварес.       Сказывалась напряженная работа. Карла уперла в стол кулаки и с вызовом смотрела Одри в лицо, а та была настолько уставшей, что даже не пыталась сгладить конфликт. В конце-концов, Карла вела себя просто отвратительно.  — Воу-воу, девочки! — вмешался Том. — Выдохните. Мы все на взводе, давайте не усугублять. Перерыв на полчаса, я лично иду к автомату со снэками, кто со мной?       Карла отступила, примирительно подняв руки. От похода за едой она отказалась, сославшись на необходимость подумать в одиночестве, а Одри хотела пройтись до выхода из участка, чтобы глотнуть воздуха. Автомат стоял как раз у входной двери, так что сопровождать Тома вызвалась она.       Оба по дороге молчали. В участке уже месяц витала нездоровая атмосфера всеобщего возбуждения, не находящего выхода. Когда пропал первый ребенок, засуетились даже младшие офицеры, надеясь на быстрое раскрытие дела и повышение. Когда пропал восьмой, полицейские начали понимать, что переоценили свои силы.       Вчера вечером пропала пятнадцатая, и весь участок отчетливо осознал свое бессилие.       Детективы работали на износ, сверхурочные патрули стали нормой, сама собой собралась народная дружина, но никто даже не приблизился к разгадке тайны похитителя детей. Родители вели свои отпрысков за руку от школы и до дома, от здания дополнительного образования до домика бабушки, но всегда, всегда находился крохотный отрезок времени, когда на ребенка не смотрело по три пары глаз, и именно в этот момент ребенок исчезал.       Ни следов, ни запахов, ни изображения на камере.       Одри смотрела записи с видеокамер из последнего дома, и ее волосы вставали дыбом.       Маленькая девочка болтала словно бы сама с собой, а затем ее утащила рука, выросшая из тени на стене дома.       Этот кадр увеличивали, как могли, разглядывали десятками глаз, поворачивали и просвечивали, но тень верно хранила свой секрет от отвратительно низкого разрешения.       Автомат зажжужал и выплюнул в приемное окошко сэндвич в вакуумной упаковке. Том с довольным урчанием порвал обертку зубами, наверняка в процессе наглотавшись целлофана, и откусил здоровенный кусок. Он всегда хотел есть, когда нервничал, оттого и объемистый живот, отрывающий пуговицы на синей униформе.  — Запивай хоть, — посоветовала Одри, доставая сигарету.       Том отмахнулся.  — У тебя свои методы борьбы со стрессом, у меня свои, — ответил он. — И мои так не воняют!       Одри смешливо фыркнула, раскуривая свой слабый легальный наркотик, но постаралась не дымить в сторону коллеги.  — Есть еще какие-то идеи по ходу расследования?  — Боже, Одри, нет, только не в перерыв, — запротестовал Том, даваясь сэндвичем. — Дай мне полчаса, пожалуйста.  — Но ты же понимаешь, что маньяки… — она поморщилась на этом слове, — не выбирают жертву случайно? У них всегда есть какая-то идея.       Том застонал.  — Ты жестокая женщина, детектив Альварес, — удрученно посетовал он, но все-таки ответил. — Тогда мы либо плохо ищем, либо это не маньяк. Может, это вообще преступная группировка, собирающая заложников.  — Не глупи, группировка не может действовать так скрытно, кто-то бы да попался, — поморщилась Одри, затягиваясь. — И эта рука. Ты видел руку?  — Из тени дома? Конечно. Этому есть вполне разумное объяснение: преступник находился на стене.  — Головой вниз? На альпинистских тросах?  — Это единственное разумное объяснение, прекрати на меня давить. Я не знаю, что происходит, Одри, если бы знал, то сказал. Предлагаешь объяснить это все происками сверхъестественных сил?       Она помотала головой и затянулась снова. Конечно, нет, ничего сверхъестественного. Просто очень ловкий похититель, наверняка матерый. Стоит подать запрос в другие управления, вдруг кто-то уже имел дело с чем-то похожим?       Одри поделилась идеей с коллегой, тот с энтузиазмом согласился. Ответ они могли ждать очень долго, но шанс, хоть и призрачный, все-таки появился.       Лишь бы за это время не случилось ничего непоправимого. ***       В маленькой комнате было темно и душно. Пахло людьми: десятком немытых тел, экскрементами, робко прикрытыми белыми носовыми платками, непереваренной едой. Откуда-то из глубины доносился плач, смолкший буквально через пару всхлипов. Ни у кого уже не было сил на то, чтобы плакать.       В маленькой темной комнате, прижавшись друг другу от страха и недостатка свободного пространства, сидели пятнадцать детей. Кто-то спал, болезненно морщась сквозь сон, кто-то смотрел большими покрасневшими от частых слез глазами в темноту. Все устало молчали и практически не шевелились, придавленные спертым воздухом, вонью и атмосферой застарелого безнадежного ужаса.       Говорят, дети ближе всех к природе. Наверное, поэтому они так быстро свыклись, адаптировались к полуживотному существованию, когда испражнение на глазах у десятка людей не вызывает никаких эмоций, а короткие жестокие стычки за кусок еды становятся обыденностью. Поначалу в подвале было выстроено что-то вроде иерархии, максимально простой, основанной на росте и силе, но с каждым прожитым днем и сил, и личного имущества становилось все меньше. Есть не хотелось — драки стали бессмысленным занятием, расходующим воздух. Самые задиристые все больше спали, впадая в некое подобие анабиоза.       В потолке, скрипнув, растворился люк, впуская в темницу немного света и воздуха. Дети подняли головы, щурясь на яркий прямоугольник входа. Иногда оттуда прямо на них падала еда: шоколад или сырое кровящее мясо, третьего не дано, иногда новый пленник. Новички доставляли много хлопот, первые дни они громче всех плакали, звали и кричали, пытались карабкаться по отвесной стене, но рано или поздно всеобщая апатия передавалась и им, и они находили себе место среди таких же безжизненных усталых кукол.       С каждым днем надежда на то, что однажды люк раскроют мама и папа, пришедшие на помощь, все больше угасала. Страшная девушка была права: никто их не любил, никто не ждал дома.       В проеме показалась лохматая голова, против света никто не мог разглядеть черты лица на ней. Вслед за головой показалась рука, затянутая в длинную полосатую митенку, разжала кулак, и на детей посыпался конфетный дождь. Когда-то давно они пришли бы от такого чуда в восторг, но не здесь, не в темном подвале, где смятые шоколадки означали еще один день заточения. Их даже не ловили: от сладкой диеты болели и пучились животы.  — Почему вы не едите? — требовательно спросил детей звонкий смешливый голос. — Все любят конфеты! Вот, ловите еще!       Зашуршали фантики, застукали по полу завернутые в фольгу кусочки, но никто не шевельнулся. Новенькая, приведенная несколько часов назад, всхлипнула, затем снова и снова, пока не разрыдалась в голос.  — Заткнитесь! — в девичьем голосе прорезались истерические нотки. — Фу, плаксы! Не буду вас кормить, сидите голодные!       Люк с грохотом захлопнулся, вернув в подвал душный смрадный мрак. Новенькая тут же замолкла, как попугай, на клетку которого набросили одеяло.       Пятнадцать голов опустились, равнодушные глаза не мигая уставились в монолитные каменные стены.       Еще один день прошел. ***       У блочной многоэтажки в центре города остановилась полицейская машина. Одри, сидящая у руля, нервно выглянула в окно, осмотрела улицу перед подъездом и недовольно нахмурилась. Они уже должны были ее ждать, в чем дело?       Короткий телефонный звонок, буквально пара фраз: «Где вы?» и «Да, уже внизу».       Хлопнула дверь, Одри вышла и обошла машину, останавливаясь на тротуаре и доставая из кармана непочатую пачку «Pall Mall», уже шестую за месяц. А ведь она почти бросила полгода назад, жаль, что у маньяков свои взгляды на расписание работы. В бардачке рядом с глоком валялись никотиновые пластыри, на которые Одри пыталась переключиться, но ничто так не успокаивало нервы, как хорошая затяжка, дедушка Фрейд может спать в своем гробу спокойно.       Она только успела поднести кончик сигареты к зажигалке, как из дома, подпрыгивая от нетерпения, выскочила маленькая девочка с небесно-голубой ветровке. Она заозиралась, увидела Одри и, расплывшись с щербатой детской улыбке, побежала к ней, расставив руки для большого объятия.  — Мама!       Одри рассмеялась и опустилась на корточки, отшвырнув сигарету. Малышка на полпути прыгнула и со всего размаху влетела в материнские руки.  — Чуть не сбила, лягушонок, — смеясь, пожурила дочь Одри, прижимая к груди темную головку.       Она зарылась носом в детские волосы, пахнущие яблочным шампунем, и замерла, чувствуя, как трепещет в ее руках маленькое тельце, распираемое изнутри радостью.       Кто-то рядом тактично кашлянул. Одри подняла голову и недовольно воззрилась на бывшего мужа, сжимающего в руках рюкзак с детскими вещами.  — Привет, Одри, — поздоровался тот, неловко улыбнувшись.  — Да, привет, Шейн, — сухо ответила она. — Это все вещи Тины?       Мужчина кивнул и протянул ей рюкзак, который Одри небрежно перекинула через плечо. Ладошку дочери она из руки не выпускала.  — Ты забираешь ее на три дня? — спросил Шейн, отступая на шаг.  — На два, — с видимым сожалением ответила Одри. — Много работы, ну, ты наверняка слышал.  — Да-да, похищение детей. Жуткое дело.  — Надеюсь, ты не отпускаешь Тину гулять одну?  — Я похож на идиота? Глаз с нее не спускаю.       Тина, которая вся извелась в ожидании веселого уикенда в обществе матери, требовательно потянула Одри за рукав к машине. Та потрепала дочь по голове и поспешила распрощаться с бывшим супругом.  — Куда хочешь съездить, лягушонок? — спросила Одри, пристегиваясь. — В парк покататься на каруселях, а потом за вредной мексиканской едой, про которую мы не расскажем папе?       Тина хихикнула.  — Вредная еда мне нравится, но я хочу в зоопарк, где можно потрогать лемура! Там на прошлой неделе была Крис, ей даже разрешили подержать змею!  — Контактный зоопарк? Где у нас такой?  — Ну, где тот торговый центр, помнишь? Который похож на ракушку!  — Поняла, Ти, — улыбнулась Одри, выруливая с парковки.       Она проводила не так много времени с дочерью, и старалась использовать его по-максимуму. С Шейном они развелись три года назад, Тина вряд ли помнит это время, поэтому принимает свою «воскресную маму» как должное. Иногда Одри бывало стыдно за то, что она как будто бы бросила своего ребенка, но затем вспоминала, что маленькая съемная квартира — не лучшее место для такой активной девочки, как Ти. Ей было лучше в доме отца, со своей собственной комнатой и большой гостиной, где можно резвиться.  — У меня для тебя подарок, лягушечка, — сообщила Одри, смотря на ерзающую дочь в зеркало. — На соседнем сиденье, можешь взять.       Тина радостно пискнула, с трудом извернулась в детском кресле, силясь дотянуться короткой ручонкой до запакованного в крафтовую бумагу пакета, и, наконец схватив вожделенную добычу, издала торжествующий гик.       Одри, сосредоточившаяся на дороге, с улыбкой прислушивалась к треску бумаги позади.  — Твой папа сказал, что ты хочешь стать ученой, когда вырастешь, — пояснила она, когда звуки терзания упаковки сменились благоговейным молчанием. — Поэтому я нашла для тебя микроскоп. Он почти как настоящий, хотя ты не увидишь в нем бактерий, но я научу тебя красить луковую кожурку так, чтобы было видно клетки.  — Воооооу, — протянула Тина, разглядывая тяжелую коробку. — Но я хотела стать ученой на прошлой неделе, мам, теперь я хочу стать астронавткой!  — Упс, — улыбка Одри немного погасла. — Если хочешь, мы вернем микроскоп в магазин, и вместо этого купим тебе маленький телескоп.       Черт, она должна была помнить, что дети очень быстро меняют решения. Что она за мать такая, если не знает, о чем мечтает ее ребенок?  — Нет-нет, ма, я хочу красить с тобой лук! Микроскоп это здорово, прямо как у тебя на работе, да?  — Детективы работают не совсем так, как в фильмах, Ти, но пользоваться этой штуковиной я умею.       Тина болтала ногами и внимательно читала инструкцию на обратной стороне коробки. Одри снова приободрилась, хотя неприятный осадок остался. Наверное, стоит звонить Шейну несколько чаще, но ее оправдывала тяжелая работа.       В торговом центре «Жемчужная плаза» (да, он действительно был в форме ракушки) сколько Одри себя помнила, четвертый этаж постоянно сдавался в аренду. В свое время там успел открыться кинотеатр, комната страха и кафе, все это функционировало максимум полгода, после чего закрывалось, и в этом, по мнению Одри, мистики было едва ли не больше, чем в деле о похищении детей. За кафе было особенно обидно: там подавали отличные фисташковые макаруны.       Теперь на четвертом этаже центра расположился приезжий контактный зоопарк, тоже явно не собирающийся задерживаться надолго.       В помещении неприятно пахло животными, маленькие обезьянки, рассованные по клеткам, тревожно дремали, открывая сонные глаза каждый раз, когда к ним кто-то подходил. Тукан лениво поклевывал манго: судя по цвету его клюва, фруктов в его рационе было явно недостаточно. Среди редких посетителей сновали юркие индусы, предлагающие фотографии с длинными питонами, обвивающими тощие загорелые шеи.       Тина прижалась спиной к ногам Одри. Она явно представяла себе зоопарк несколько иначе.  — Если хочешь, пойдем отсюда, — тихо предложила Одри, ее дочь кивнула.       Вместо запланированного обнимания лемура обе решили вернуться к первоначальному списку, а именно съездить в парк аттракционов, куда, за неимением особого выбора в небольшом городе, Одри возила Тину каждые совместные выходные. От этого кататься на русской горке становилось не менее захватывающе, а розовая сладкая вата не теряла клубничного вкуса. Еще одной хорошей традицей был поход в тир, где Одри, что совершенно неудивительно, учитывая ее профессию, легко выигрывала для дочери очередную плюшевую зверушку. В этот раз Тина попросила пострелять самостоятельно, и обе провели отличные полчаса, пока она не попала хотя бы в одну мишень на радость матери.       За парком последовало кафе с мексиканской кухней недалеко от дома Одри, и объевшуюся тако Тину пришлось нести на руках до самой машины.       Прекрасный день плавно превратился в прекрасный вечер, наполненный мороженым и мультфильмами. Пару раз позвонил Шейн, убедиться, что все в порядке, Тина отобрала у мамы телефон и минут двадцать в лицах и красках пересказывала ему впечатления прошедшего дня. Один раз позвонил Том, попытался что-то рассказать про расследование, но Одри мстительно попросила его придержать это до рабочей недели. В конце концов, не каждые выходные она проводит с дочерью, можно уж и потерпеть.       Они легли спать глубоко заполночь, счастливые и удовлетворенные первым днем выходных. Покрасить йодом луковую кожурку не хватило сил, и занятия с микроскопом пришлось перенести на следующий день.       Тину, такую трогательную в лиловой пижамке, Одри умиленно гладила по голове, пока та не засопела, крепко заснув.       Ночью Одри проснулась от нестерпимой сухости во рту. Все-таки мексиканская кухня островата с непривычки. Она приподнялась на кровати, боясь разбудить дочь., но с удивлением обнаружила, что Тины тоже нет на месте. И ее, бедолагу, замучил гуакомоле с чили?       Одри опустила на холодный пол босые ноги и тихо, почти на цыпочках прошла на кухню за стаканом воды.       На кухне Тины тоже не было.  — Тина? — неуверенно позвала Одри.       Со стороны балкона донесся детский голос. Одри облегченно выдохнула, но тут же внутренне подобралась.       Что Тина делает на балконе?       И она…разговаривает?  — Тина! — внутренности сковал страх. — Тина, уходи оттуда!       Пистолет висел на поясе, оставленном в коридоре. До него слишком, невозможно далеко, Одри схватила кухонный нож, испачканный в мороженом, побежала к двери на балкон, рванула ее на себя, чуть не сорвав хлипкую конструкцию с петель.  — Тина!       Девочка во все той же лиловой пижамке, босая и простоволосая, стояла у самых балконных перил, лицом к двери, и смотрела наверх, на стену. Оранжевый свет уличных фонарей делал ее кожу болезненно-желтой.       И вычернивал силуэт протянутой к ребенку руки.  — Нет!       Рука на мгновение испуганно отпрянула, но прежде, чем Одри успела подбежать и прижать девочку к себе, схватила копну смоляных детских волос и рванула вверх.       Тина вскрикнула от боли.       Одри выскочила на балкон и развернулась, подняв голову, чтобы увидеть, как вверх по отвесной стене ползет гигантский геккон. Длинные широко расставленные лапы легко цеплялись за бетон, словно приклеенные, в одной из них болталась Тина, кричащая от боли и страха. Она прижала к груди коленки, и на каждом рывке геккона вверх по стене ударялась о нее спиной. Ящерица обернулась и посмотрела на Одри злыми и веселыми человеческими глазами.       Не ящерица.       Человек в костюме ящерицы.       Одри потянулась к бедру, но ее руки схватили только пустоту. Пистолет все так же висел на поясе, оставленном в коридоре.  — Нет! Нет, пожалуйста!       Похититель скрылся на крыше здания. Одри кинулась к выходу из квартиры, походя схватив свой глок, путаясь в подоле ночной сорочки. Она не заметила, как до крови закусила губу, почти взлетая вверх по лестнице, как сорвала два ногтя, пытаясь открыть старую приржавевшую дверь, ведущую на крышу.       Ледяной ветер ударил в лицо, хлестнул по ногам тканью ночного платья. Одри ворвалась на крышу, положила палец на спусковой крючок и закружила по площадке, безумными глазами ища своего противника.       Крыша была пуста.       Одри пробежала ее по периметру, прикидывая, куда мог пропасть похититель, но ни одна сторона не представлялась возможной для побега. Другие крыши слишком далеки, пожарная лестница оборвана на пятом этаже.       Невозможно сбежать.       Но и ползти по отвесной стене вместе с грузом весом с ребенка тоже когда-то казалось невозможным.       Одри вернулась в квартиру, не выпуская пистолет из рук. В голове было пусто: допусти она хоть одну мысль о случившемся, то непременно взвыла бы от боли.       Ее дочь…       Не думать.       Ее дочь теперь…       НЕ ДУМАТЬ.       Палец сам нашел на телефоне кнопку экстренного вызова диспетчерской участка. Три коротких гудка. Мелодичный женский голос на том конце провода.  — У нас новое похищение, — мертвым голосом сообщила Одри. ***       Тринадцать пропущенных от Шейна.       Какое ребячество.       Одри, накинувшая форменную куртку Стива поверх сорочки, пила уже четвертую чашку кофе. Снующие вокруг коллеги бросали на нее жалостливые взгляды, оставляющие на коже наприятный липкий след. Она знала, о чем они все думали.       У детектива, занимающегося расследованием похищения детей, похитили ребенка.       Из самого дома, прямо из-под носа.       И она ничего не смогла сделать.       Керамическая чашка дрожала в руках. Это запоздалый кортизол. Стоило бы поплакать, чтобы вывести излишки, но глаза упрямо оставались сухими.       Рядом села Карла. Она часто задерживалась на работе, и была последним человеком, которого Одри хотела бы видеть рядом.  — Как Шейн? — спросила она.       Вместо ответа Одри показала ей дисплей смартфона, на котором высветилось количество пропущенных звонков.  — Это по-детски. Ты же знаешь, что тебе придется все рассказать.  — Узнает из новостей, — зло бросила Одри. — Его состояние тебя волнует больше, чем мое?  — Но ты же профессионал, — парировала Карла. — А он просто взволнованный отец.       Крыть было нечем, Одри отхлебнула еще кофе, показывая, что не намерена продолжать диалог. Но Карлу не так-то просто было сбить.  — Что ты видела?  — Я уже рассказала сержанту.  — Но мы вместе разбираемся с этим делом. И мне, и Тому нужна эта информация. Что ты видела?       Одри нехотя пересказала. Вспоминать снова не хотелось, но Карла, черт бы ее побрал, все-таки была права — это рабочие дела, пусть она сейчас на месте очевидицы. Карла молча слушала, не перебивая и не торопя даже тогда, когда Одри прерывалась на очередной глоток кофе. Она молчала еще пару минут, переваривая информацию, и после окончания рассказа, а затем произнесла:  — У тебя сохранились контакты Ниобы?       Одри удивленно нахмурилась, но уже через секунду на нее снизошло просветление:  — Ты думаешь, это был?..       Карла кивнула.  — Поговори с Ниобой, но неформально: не стоит поднимать панику раньше времени. Я очень надеюсь, что наши опасения не подтвердятся, но все идет к тому, что придется звать подмогу из центра.       Одри допила кофе одним глотком. У нее был план действий, а вместе с планом смириться с произошедшим было легче. Она не одна из этих несчастных матерей, которые могут только ждать и надеяться.       Она будет действовать.  — Карла, ты была права, — с чувством сказала Одри. — Такого дерьма уже лет двадцать не было. ***       У Ниобы было собственное ранчо на северо-западе, далеко за городом — единственное на протяжении многих километров. Оно совершенно не приносило дохода, стояло рядом с широкополосными трассами, но Одри знала, что Ниобе не нужны деньги, а дом на отшибе она получила от государства и Геройской Ассоциации после выхода на пенсию.       Что сподвигло героиню в самом расцвете сил отказаться от продолжения деятельности не знал никто, а сама Ниоба высказывалась в сторону Ассоциции в столь нелестных выражениях, что и спрашивать особо не хотелось.       Одри припарковала машину у самой калитки. Через забор на нее с меланхоличным удивлением посмотрел каурый мерин, фыркнул и опустил голову обратно к поилке.       Заходить без приглашения Одри не решилась, потому просто встала у машины, надеясь, что не очень радушная хозяйка сама ее увидит и позовет в дом хотя бы из любопытства.       Так, в общем, и произошло. Двор широким шагом пересекла огромная, мощная негритянка, оперлась локтем на забор, жалобно скрипнувший от такого проявления силы, и смерила Одри тяжелым взглядом сверху вниз.  — Одри? — неуверенно спросила хозяйка ранчо грубоватым прокуренным голосом.       Одри облегченно улыбнулась и кивнула. Если ее вспомнили, то дело пойдет легче.  — Добрый день, Ниоба. Есть минутка?       Ниоба пожевала губами, словно прикидывая, а есть ли у нее эта самая минутка, после чего нехотя кивнула и растворила калитку, пропуская гостью во двор.       Во все стороны прыснули тощие пыльные куры, недовольно квохча. Одри оглядывалась осторожно, боясь показаться невежливой, и вид сильно запущенного хозяйства ее удручал. Если дела у Ниобы шли плохо, она могла попросту отказаться помогать. Был у бывшей героини небольшой пунктик по поводу государственных учреждений, и полицию она в своих проблемах любила винить так же, как и пресловутую Ассоциацию.       Дверь, открываясь, скрипнула на не смазанных петлях. Настланного пола в доме попросту не было — его роль выполняла хорошо утоптанная земля, на которой тут и там валялись циновки разной плотности и длины. Ниоба проводила Одри к низенькому столику, на котором стояло две щербатые чашки без ручек, и жестом пригласила сесть. От пола тянуло прохладой, но вариант остаться стоять даже не рассматривался.       Ниоба утопала на импроизированную кухню, где долго возилась, гремя посудой. Одри продолжила осматриваться, отметив, что прямо напротив кухонного стола находится небольшой алтарь. Бывшая героиня исповедовала вуду, как и ее предки, и, если Одри не ошибалась, ее силы были связаны с ее религией.       Хозяйка вернулась, принеся с собой глиняную бутыль в травяной оплетке. Она молча налила прозрачной едко пахнущей жидкости в чашку гостьи полпальца, а себе щедро плеснула до края. Одри чуть отвела голову, стараясь не принюхиваться к угощению. Ниоба славилась своим полынным самогоном, который употребляла вместо воды и кофе круглые сутки.       Негритянка отпила, крякнула, но занюхивать не стала. Одри буквально опустила в чашку язык, чтобы соблюсти правила приличия. На этом с церемониями было покончено.  — У нас есть подозрения, что в городе появился злодей, — сходу раскрыла все карты Одри. Ниоба не выглядела ни удивленной, ни заинтересованной. Она подлила себе текилы и махнула рукой, мол, продолжай.       Одри честно рассказала ей всю историю от начала и до конца. Про пропадающих детей и неуловимого преступника, про руку из тени и про гигантскую ящерицу, которая на самом деле не ящерица, а человекоподобное существо.       Краем глаза она следила за реакцией героини на свой рассказ, но Ниоба оставалась бесстрастной. Только упоминание о человеке-ящерице заставило ее хмыкнуть, но выражение широкого черного лица при этом все так же не изменилось.  — Возможно убийца — не совсем человек, — завершила свой рассказ Одри. — Но мы не торопимся обращаться к Ассоциации, пока нет никаких доказательств. Ты долгое время была нашим информатором по вопросам злодейств. Знаешь ли ты кого-нибудь, кто подходит под это описание? Или, может, знаешь того, кто знает?       Ниоба снова хмыкнула. Из складок цветастого одеяния она выудила незрелый лайм, откусила кусок вместе с кожурой и запила самогоном. Одри терпеливо ждала, но начинала нервничать. Героиня не выглядела особо сопереживающей или желающей помочь. Как вообще полицейские прошлых лет выуживали из нее информацию?       Одри познакомили с Ниобой старшие коллеги, когда она только выпустилась из академии. В их времена в городе еще иногда встречались злодеи мелкой руки, но последние пару десятков лет они все перебрались в центр. После создания злодейских профсоюзов работать в этой сфере стало как никогда выгодно и безопасно, поэтому нужда в убежищах на границе страны отпала. К Ниобе обращались все реже, а она сама не горела желанием оказывать помощь.       Героиня снова укусила лайм и, не прожевав, лаконично посоветовала:  — Бросай это дело.       Одри вздрогнула от неожиданности и пытливо уставилась на негритянку.  — Почему? Ты что-то знаешь?       Ниоба кивнула.  — Знаю. И лучше бы тебе туда не соваться. Дочку твою жалко, но это бывает, мир жесток.       Одри сжала кулаки. Она не хотела идти на конфликт, но Ниоба…ее тон, ее слова… Как она смела так говорить? Как вообще может повернуться язык сказать такое матери, потерявшей ребенка? Она настолько оторопела от вопиющей бестактности, что не нашлась, что ответить.       Между тем, Ниоба неожиданно продолжила:  — Ту, кого ты ищешь, зовут Деменция. Она сама по себе не злодейка, так, сошка, домашний питомец. Но если пойдешь по ее следу — столкнешься с хозяином. Не советую этого делать.  — Что тогда будет?       Ниоба отпила из чашки, затягивая драматическую паузу.  — Засудит, — коротко бросила она, закусывая лаймом.       Одри оторопело моргнула.  — Это какая-то специфическая геройская шутка?  — Если бы, — зло фыркнула героиня. — Трое наших пытались зажать его в угол, но не припасли ни ордеров на арест, ни мало-мальского обвинения, в результате эта тварь провела такую блестящую защиту самого себя, что ваш самый гуманный в мире суд его полностью оправдал, а мы, герои, еще и огребли.       Одри, все еще не понимающая, смеяться ей над затянувшейся шуткой или воспринимать этот сюрреалистический рассказ всерьез, молчала.  — Что, думала, героизм — это когда ты вся такая в разноцветном трико летаешь по небу и бьешь морды плохим парням? — горько усмехнулась Ниоба. — Может, лет триста назад так и было, но тогда и ты могла выйти и расстрелять преступника без суда и следствия. А теперь смотри, что с нами стало. Адвокаты, ордера! Злодейские профсоюзы! Ваши, человеческие, законы подарили этой швали такое раздолье, какого с начала времен не было. Герои связаны по рукам и ногам нагромождением бумаг. Мы платим штрафы, оправдываемся, извиняемся, и все из-за попыток вас — вас! — защитить.       Чашка в руках героини раскололась, текила разлилась на стол. Ниоба зло посмотрела на осколки в своей руке, и они собрались воедино, сохранив грязноватую сетку трещин — еще одну к целой коллекции со всей долгой жизни этой посудины. Негритянка как ни в чем не бывало долила себе огненной воды.  — А ты думаешь, почему я оттуда ушла, — проворчала Ниоба. — Не мое это, ясно? Бумаги все эти, законы, которые наполовину злодеями же и писались. Попробуй хоть одного прижать — только самый зеленый молодняк поведется, а матерые твари, как этот твой Блэк Хэт, подотрется, еще сама по шапке получишь.       Одри внезапно стало стыдно. Не за себя — за всех людей, которые, оказывается, всеми силами мешают себя спасать. Даже за профессию свою, будь она неладна, за ежемесячные отчеты, за протоколы задержания и пресловутые ордера.       Ниоба с усмешкой смотрела на нее.  — Сейчас ты уже побежишь значок сдавать и выходить с пистолетом в поля, как эти народные мстители в фильмах, — со смешком спророчила она, удивительно точно прочитав в мятущейся душе Одри. — Выйдешь от меня, выдохнешь и успокоишься. Геройская аура, есть такая штука, пассивный скилл, как в играх. Запомни только то, что соваться к своим злодеям тебе не надо. И Ассоциацию звать тоже — толку от них, как с козла молока. Закажи красивый гроб дочери и молись, чтобы шестнадцати ему хватило на что там ему надо…       Одри словно очнулась. Упоминание дочери привело ее в чувство и снова сделало злой и деятельной.  — Нет, — отрезала она. — Я пришла за информацией, а не за советами. Я не знаю ни одного закона в Конституции, по которому любое мыслящее и дееспособное существо, даже не человек, может красть детей, и если на суде мне в него ткнут пальцем, я клянусь, что отдам свой значок и куплю землю рядом с твоим ранчо, чтобы пить твою текилу до конца дней. А теперь скажи мне: кто хозяин ящерицы, и где его можно найти.       Ниоба нахмурилась. Одри немного испугалась собственной дерзости: в конце концов, перед ней сидела героиня, могущественное нечеловеческое существо.       Она не успела сказать ни слова извинения, как негритянка расплылась в довольной улыбке.  — Ты мне нравишься, — сообщила она. — Ты чудовищно недальновидная идеалистка, переоценивающая свои силы, как я во времена своей молодости, когда трико были ярче, а морды бились без письменных извинений на тысячу страниц. Я протрезвею и пожалею о своем решении, но я провожу тебя к его логову и даже немного посмотрю со стороны на вашу драку, но не потому, что волнуюсь, а потому, что интересно.  — Никто не будет драться, — улыбнулась в ответ Одри.  — Как знать, как знать. ***       Окрыленная успехом (и боящаяся, что Ниоба протрезвеет слишком быстро), Одри решила не звать никого на помощь, а съездить на разведку. Она даже сталкиваться с главным подозреваемым не собиралась, только осмотреть издалека дом, аккуратно порасспрашивать местных, не замечали ли они чего странного.       Ниоба с трудом поместилась в переднее пассажирское кресло, взяв на себя роль штурмана. Она сразу предупредила, что, приблизившись к месту, заведет Одри в ближайшую едальню и заставит себя кормить, потому что за десятки лет плодотворного сотрудничества доблестная полиция не удосужилась ей даже зерна для кур в благодарность подкинуть. На вопрос, кто же будет следить за хозяйством, пока героиня в отъезде, та отмахнулась, но отъезжая, Одри в зеркало заднего вида заметила, что в доме сама собой хлопнула дверь, а конь уставился в одну точку.       Стало немного жутко.       Негритянка уверенно показывала на восток. Одри прикинула дорогу в голове и с неким внутренним удовлетворением отметила, что по отношению к городу путь лежит на север, а в северном районе как раз было отмечено больше всего похищений. Значит, ящерица была ленива чуть больше, чем осторожна.       Ниоба достала из бардачка карту штата, поизучала ее пару минут, затем торжествующе ткнула в точку пустого пространства над городом. Там, по ее словам, находился крохотный населенный пункт, раньше построенный в связи с разработкой апатитовых карьеров, а ныне потихоньку загнивающий. Это место своим логовом выбрала загадочная тварь, адвокатских способностей которой Ниоба так опасалась.       До городка доехали быстро. Он как-то неожиданно вырос на горизонте аккуратными рядками коттеджей и маленьких садов, мгновенно разрушивших представление Одри о «загнивающих шахтерских поселках». Что бы ни происходило в городе, он явно не бедствовал.       Машина покружила по идеально ровным улицам прежде, чем найти кафе-пекарню, рядом с которой по требованию Ниобы и остановилась. Над входной дверью в пекарню висела гордая табличка «Лучшая в городе!» («потому что единственная», — логично предположила Одри). Женщины зашли внутрь, где их поприветствовала, видимо, хозяйка этого заведения.       Ниоба заказала себе целый мясной пирог и выбрала самый дальний столик от стойки. Заинтригованная таким решением Одри на всякий случай еще и подвинула свой стул так, чтобы оказаться спиной к пекарше.  — Ладно, раз уж ты такая настырная, — начала героиня, откусывая приличный кусок, — вбей в поисковик «БлэкХэт Инкорпорейтед».  — Что? — опешила Одри. — Вот так просто?       Ниоба пожала плечами, всем своим видом демонстрируя, что продолжать беседу она не будет, пока Одри не посмотрит сама. Та ждать не стала: Google послушно проглотил запрос и выплюнул несколько тысяч сайтов с указанными ключевыми словами. Ссылка на официальный сайт оказалась в самом верху. Одри перешла по ней и с некоторым недоумением обнаружила каталог магазина, торгующего шляпами. Самыми разными: котелками и цилиндрами, федорами и кепи.  — Не та ссылка? — спросила она Ниобу, показывая ей дисплей.       Негритянка довольно усмехнулась и откусила еще кусок.  — Мирные ребята, а? Ладно, теперь через даркнет.       Одри с некоторым сомнением перешла на.onion с тем же запросом. И снова — первая ссылка. И снова шляпы.  — Здесь шляпы, — с некоторой долей раздражения озвучила она Ниобе.  — Дай сюда.       Героиня схватила смартфон и что-то быстро в нем строчила, после чего передала обратно.  — Еще раз. Давай.       Неизвестный поисковик приветливо подмигнул анимированным желтым глазом с вертикальным зрачком.  — Что это?  — Злодейская сеть.  — А геройская тоже есть?  — Нет, конечно, мы же публичные личности. Разве что соцсеть у нас своя есть, но там не очень интересно.       В этот раз поиски увенчались успехом. Официальный сайт БлэкХэт Инкорпорейтед предлагал злодеям оружие для уничтожения врагов и порабощения мира на любой вкус и кошелек. Одри с интересом пролистала пару страниц каталога. Ценник на предоставляемые товары был попросту заоблачный.  — Так значит, наш подозреваемый — барыга? — уточнила она у Ниобы.  — Зачем ты так грубо. У него процветающая компания, собственные разработки и куча патентов. Догадываешься, почему прижать его труднее, чем обычного вольного мирового доминатора?       Одри кивнула. Она была здравомыслящей женщиной, и прекрасно понимала, почему из года в год сажать бизнесменов за решетку было трудновыполнимой задачей.       А тут — злодей-бизнесмен, удвойте сложности.  — Хорошо, — Одри погасила экран. — Ты меня убедила: это будет трудно.       Ниоба удовлетворенно кивнула.  — И вот еще что. Как видишь, деньги ему не нужны, шантажировать ни к чему, поэтому если похищения — его рук дело, то дети…  — Не заложники, — закончила Одри упавшим голосом.       Она втайне на это надеялась. Когда узнала, что подозреваемый — злодей, а не маньяк, она втайне мечтала, чтобы вся эта эпопея была предпринята им только для того, чтобы просто напакостить, что-то выпросить для себя, утвердиться на мировой арене.       Зачем дети торговцу?       Разве что у него уже припасен луч смерти, работающий на детских печенках…       Одри стиснула зубы.  — Если эта тварь…если он…       Ниоба подняла руку, останавливая ее.  — Ты делаешь все, что можешь. Мало ли, вдруг даже получится, хотя я в это не верю.       Геройская аура, «пассивная способность», как выразилась Ниоба, изгоняла из Одри неуверенность, оставляя надежду и жажду деятельности.       Теперь она понимала, почему героев зовут просто поприсутствовать на некоторых опасных операциях.       Одри смахнула невольную набежавшую слезу, подняла голову и улыбнулась.  — Мы справимся.       Ниоба неловно похлопала ее могучей ладонью по плечу.  — Не советую идти в местный полицейский участок. Не обижайся, но полицейских подкупают первыми.       Одри нехотя согласилась. За свою профессию снова становилось стыдно, но она уверенно отгоняла эти мысли, уже зная, что они привнесенные, а не ее личные. Конечно, бывают продажные полицейские и торгующий накротиками наркоконтроль, но сколько честных и справедливых людей она знает лично!  — Тогда попробуем спросить соседей, уж они-то должны были что-то заметить, — предложила она.       Оставив улыбчивой хозяйке пекарни чаевые, женщины вышли и направились через город пешком, решив, что так будет быстрее, а ограбить полицейскую машину решится только самый безголовый и отчаянный медвежатник.       Город поражал своей демонстративной пасторальностью. Белые ставенки, яблоневые деревья, играющие на улицах дети — словно бы настоящий хозяин этого места всеми силами стремился отвести взгляд случайного приезжего.       Но эту мысль Одри выкинула сразу же, как увидела дом на холме.       Черный дом в форме шляпы-цилиндра.       Черный-черный, с красными окнами и целым самолетом, застрявшем в крыше.       Она даже остановилась, чтобы протереть глаза. Настолько безвкусного и утрированно-злодейского строения она еще не видела. Не хватало только молний и вьющихся над крышей летучих мышей.  — Ты тоже это видишь? — осторожно спросила она Ниобу.  — Да. Я бы сказала, что там живет молодой злодей-идиот, но на самом деле это не так, хотя жаль.  — Ты говоришь так, будто знаешь его лично.       Героиня пожала плечами: были вещи, о которых она не любила распространяться. Было удивительно, что местные жители до сих пор не забили тревогу, увидев однажды из окон, какое чудовище выстроили у них в городе. Видимо, здесь жили сплошь непоколебимые и суровые потомки разработчиков карьеров.       Тогда откуда эти пасторальные домики?       Город-загадка.       Не отходя от первоначального плана, Одри и Ниоба решили навестить ближайших соседей эксцентричного злодея. Дверь им открыла крупная женщина нордического типа, оценивающе оглядела с ног до головы и осведомилась, чего желают незнакомцы. Одри, для которой экспромт был обычной частью работы, представилась агентом по продаже недвижимости, заинтересованной в купле-продаже местной земли. Женщина выглядела немного недоверчиво, но впустила детектива и героиню внутрь, проводив на кухню и поставив чайник. Одри завела с ней какую-то легкомысленную болтовню, призванную усыпыть бдительность настороженной валькирии, и уже через полчаса пожинала плоды своих усилий, разговорив соседку черного дома.  — Карен, а что за странный дом стоит рядом с вашим? — наигранно-беспечно осведомилась       Одри, добавляя в чашку чая ложку сахара. — Такая поразительная архитектура!  — О, его построили недавно, буквально пару лет назад, — охотно начала рассказывать женщина. — Тогда я сильно удивилась, мол, что же за люди могли заказать такой дом? Но оказалось, что им владеет очаровательная семья.  — Вот как? — Одри бросила на Ниобу короткий недоуменный взгляд.  — Да, пожилой джентльмен и двое его детей. Старший очень способный юноша, учился в Германии, но вернулся помогать отцу, и младшая дочь с какой-то творческой профессией, точно не помню. Мы отлично ладим.  — А чем занимается их отец?  — У него свой бизнес, но он отошел от дел в связи со слабым здоровьем. Бедолага почти не выходит на улицу, я вчера встретила его сына в супермаркете, он сказал, что у отца очередной приступ.       Ниоба выглядела так, словно с этой секунды ей все стало предельно ясно, когда как Одри еще больше запуталась. Она поболтала с Карен еще некоторое время, затем засобиралась уходить, сославшись на занятость.       Уже на улице Одри пытливо расспросила Ниобу, что она обо всем этом думает с высоты своего геройского опыта.  — Твоя задача становится практически невозможной, — с каким-то садистским удовольствием сообщила героиня. — Он их не подкупал, он просто промыл им всем мозги.  — Что?  — Распространенная практика у действительно сильных злодеев. Теперь весь город видит в нем очаровательного старика с двумя детьми, и самый смак в том, что в случае опасности они все кинутся его защищать, а нам, героям, запрещено нападать на людей. Он выстроил себе живой щит.  — Есть какие-то способы преодолеть промывку?  — Звать телепатов, пусть решают, но это надо было делать в тот момент, когда он только заселился, потому что сейчас это займет столько времени, что, пока из-под гипноза уберут одного и приступят к другому, предыдущего сломают снова. Злодеи — беспринципные твари, поэтому с ними очень тяжело иметь дело.       Она замолчала, что-то обдумывая.  — Но знаешь, что интересно? Болезнь. Женщина упомянула приступ. Если бы он часто бывал на людях, то выдуманное недомогание было бы хорошим поводом запереться у себя и вплотную заняться черными делами, но он и так не контактирует с людьми, а значит, этот парень, его подставной сын, может быть искренен.  — Предлагаешь подождать, когда он сам откинет копыта? — мрачно пошутила Одри.       Но Ниоба не оценила шутки. Ее глаза горели идеей. Она неожиданно вцепилась Одри в предплечье, сжав до синяков.  — Кажется, я знаю, — вполголоса сказала она. — Тысяча лоа и папа Легба, я знаю, что с ним делать!  — Что? Что происходит?       Ниоба не удостоила ее вразумительным ответом. Она бормотала про себя и изредка коротко хохотала, радостно хлопая ладонью по бедру.       Героиня выглядела очень взволнованной.       Одри раздражало непонимание. Ниоба явно знала что-то важное, но не хотела делиться, и это было совершенно неясно. Зачем ей что-то скрывать от Одри? Они же почти напарницы!       Наконец, негритянка успокоилась и покровительственно предложила Одри пройтись еще по паре домов, чтобы та смогла убедиться в правильности теории «живого щита».       Они поговорили еще с тремя семьями на разных концах города, и действие гипноза не ослабевало от расстояния. В доме-шляпе жили самые милые люди на Земле, и как церковь их до сих пор не канонизировала?       Откровенно веселясь, Ниоба посоветовала Одри спросить у местных, как, по их мнению, называется город. Ответ превзошел все ожидания: каждый житель крохотного городка был свято уверен, что живет в Хэтсвилле.       Решив, что разведмиссия на сегодняшний день закончена, Одри вернулась к машине, подбросила Ниобу до ее дома, пообещав заехать на днях, и вернулась домой.       Уже у двери она остановилась, сжимая в руках ключи.       Действие ауры проходило, и на нее волнами накатывал страх и растерянность.       Одри так и не решилась зайти в квартиру, откуда у нее украли ее малышку. Она прислонилась головой к двери и бессильно сползла на грязный пол лестничной клетки. Руки сами нашарили телефон и набрали нужный номер.       Один гудок.  — Шейн?.. ***       В поместье было тихо: явление настолько редкое, что его обитатели по привычке дергались от каждого звука, доносящегося с улицы и передвигались исключительно на цыпочках.       Жестокий хозяин дома-шляпы заперся в своем кабинете с неделю назад, и никому даже в голову не пришло постучаться в дверь или зайти, чтобы узнать, все ли в порядке. Иногда по ночам из кабинета доносились разжижающие кости потусторонние вопли, иногда дом сотрясал ненавидящий рев, но в сравнении с ежедневной пыткой, которой представлялось личное общение с сеньором Блэк Хэтом, это были не стоящие внимания мелочи.       На кухне, как и во всем доме, стояла умиротворенная тишина. От гробовой она отличалась тихим потрескиванием масла на сковородке и дружным сопением всех рабочих компании, неожиданно столпившихся в крохотной комнатушке, где помещалась только плита и кухонный столик на две персоны. На столике, болтая ногами, примостилась Деменция, между ней и Флёгом, колдующим над жареной картошкой, разлегся во весь пол 5.0.5, который, следуя каким-то глубинным инстинктам, обожал валяться в ногах занятых людей и тем самым им мешать.  — Долго еще? — нетерпеливо осведомилась Деменция, заглядывая через плечо ученого.       Тот недовольно отпихнул ее от плиты.  — Я, вообще-то, только на себя готовлю, — сообщил он, помешивая деревянной лопаточкой картофельные ломтики.  — Фу, какой ты жадный!       Ловкая рука устремилась к сковородке и схватила полусырую картофелину прежде, чем по ней ударили лопаткой. Деменция показала доктору длинный язык и довольно захрустела своей добычей.       Если бы Флёг мог закатить глаза, он бы это сделал.       Деменция встала на столик ногами, подпрыгнула и зацепилась руками за потолок. Ее ладони по-гекконьи присосались к поверхности, за ними последовали и ступни, и вот уже вся она стоит на четвереньках вверх-тормашками. Оттуда воровать картошку было куда удобнее, а главное — безопаснее, потому что дотянуться до потолка Флёг точно не мог. Не дорос.  — Как думаешь, Блэк Хэт долго еще будет болеть? — наконец, спросила она, заскучав в ожидании.  — Он не болеет, — отрезал Флёг, насыпав на картошку какой-то сушеной травы из магазина.  — Но ты всем так говоришь! Что у него приступ.       Ученый фыркнул.  — Просто представь себе заразу, которая могла бы его свалить.       Деменция искренне задумалась, после чего подтвердила, что да, наверное, он слишком крут, чтобы болеть. Болеют только слабачки! Вот она, например, не болеет. А доктор болеет и ходит весь в соплях.       Разговор про сопли Флёг поддерживать отказался, тем более, что он не болел уже несколько лет.  — Тогда когда он выйдет? — снова начала допытываться Деменция после неудачной попытки ухватить картофельный ломтик.  — Я не знаю. Но в этот раз он действительно задерживается, — в его голосе послышалось что-то вроде беспокойства. — А тебе так не терпится вручить ему подарок?       Деменция просияла и быстро закивала. Флёг улыбнулся одними глазами.  — Надеюсь, что он не протухнет и не будет вонять еще месяц, если босс не появится ближайшие пару дней.  — У меня свежий подарок! — немного обиделась Деменция. — Я его уже месяц собираю.  — Звучит…мило, — признался доктор. — Только не очень расстраивайся, если он не оценит, ладно? Ты его знаешь.  — Он оценит! Я это знаю, это самый лучший подарок.  — Мне ты так и не расскажешь, что это все-таки такое?       Деменция помотала головой, расплываясь в довольной и немного безумной улыбке. Флёг пожал плечами: сюрприз так сюрприз. Лишь бы не отмывать от него все поместье потом.       Картошка тем временем пришла в состояние полной готовности. Расщедрившись, доктор отсыпал немного в тарелку для Деменции, но у нее был свой взгляд на расстановку сил, поэтому эта тарелка досталась незадачливому повару.       Некоторое время ели в молчании, но непривычная тишина быстро начинала угнетать обитателей поместья. Даже если бы из кабинета раздался очередной вопль, они все почувствовали бы себя лучше.  — А в честь чего подарок? — попытался Флёг поддержать светскую беседу.  — В честь того, что он такой крутой!  — Ах, да, конечно.       Деменция быстро заглотила свою порцию и умчалась по потолку, оставив грязную посуду на совесть Флёга или медведя, если тот проснется.       Ей захотелось проведать свой подарок.       Свой чудесный-расчудесный, самый лучший подарок.       Она до сих пор гордилась своей придумкой. Какая она ловкая, какая молодец, какую замечательную жертву собрала, одна, своими силами!       Почти гекатомба.       Во славу Его.       Потому что она — не провалившийся эксперимент.       Она докажет, что может быть достойна.       Что не бесполезна.       Люк раскрылся, в воздухе разлилась вонь шестнадцати человеческих тел.       Деменция блаженно улыбнулась. ***       В полицейском участке с утра поднялся настоящий ажиотаж. Весть о том, что наконец появился подозреваемый, разлетелась мгновенно, подняв из постелей даже отпускников. Всем нетерпелось услышать детали из первых рук, возможно, даже поучаствовать в разработке плана действий.       А план требовался. Информация о живом щите немного сбила градус радостного волнения.       И, если честно, полиция не имела права разбираться со злодеем без разрешения Ассоциации. Слишком велики риски больших человеческих жертв, слишком многое на кону, с этим обычно разбираются герои из Центра.       Сержант послал запрос в Ассоциацию еще до рассвета, к обеду получил ответ: «Выслано расследование».       Герои тоже не могли рвануться в бой без детального исследования, а это задерживало события на часы, если не на дни.       Одри начала понимать, о чем говорила Ниоба. У нее на руках был подозреваемый, возможность спасти детей уже сейчас, но она была вынуждена ждать, сидя на своем рабочем месте и бездумно пялясь в монитор компьютера.       Им всем оставалось только ждать, и ожидание сводило с ума.       Одри выкуривала сигарету за сигаретой, но спокойнее не становилось. В руках крутился плоский корпус смартфона, на дисплей выведен личный номер героини, но не хватало решимости позвонить.       Она не могла действовать отдельно от полицейского управления, каким бы идиотизмом ей не казались решения начальства.       Но Ниоба сказала, что знает, как победить в этой битве.       Одри может только спросить. Только спросить, и все.       Пять гудков.       Никто не берет.       Еще один звонок.       Нет ответа.       Она вышла за сэндвичем, там ее встретил Том, уже уплетающий шоколадку. Он поздравил ее с успешным раскрытием дела — третий раз за день. Одри смущенно улыбнулась и ответила, что она только указала на подозреваемого, а идея с Ниобой вообще принадлежит Карле.       Входящий звонок.       Ниоба.       «Пригоняй сюда всех копов, которых найдешь. Сейчас будет жарко». ***       там…       Там.       ТАм…       ТАМ!       ТАМ!       ТАМ!       Неровный ритм трех барабанов проникал под ребра, отзывался в костях, заставляя сердце заходиться в аритмичной тахикардии.       Три черных барабанщика выстукивали ритм, каждый свой. Их глаза были вывернуты в религиозном экстазе, тела сотрясались согласно с движениями танца колдуньи-мамбо.       «Встаньте кольцом и не пускайте горожан! Никто не должен помешать.»       Замершие в защитном кольце полицейские машины бросали на лица присутствующих неровный красно-синий свет от мигалок. Между ними, предупреждающе подняв оружие, выстроились полицейские, напряженно смотря на толпу перед ними.       Весь город собрался в одном месте. Люди с пустыми дикими глазами медленно надвигались на кольцо полицейских, не обращая внимания на оружие и машины. Они шли и шли, сжимая в руках железные ломы и биты, готовые умереть за своего хозяина.       Одри, одно из звеньев защитной цепи, обернулась, чтобы посмотреть, что происходит в круге.       Ниоба танцевала. Рядом с ней плясали девушка и парень, полуобнаженные, бьющиеся в экстатических конвульсиях. Сразу за спинами полицейских стояло кольцо вооруженных черных, защищающих свой ритуал, и в их глазах играли отблески того же нерассуждающего гипнотического безумия, как и в глазах горожан.       Одри поняла, что, когда две эти силы схлестнутся между собой, ее и ее коллег просто разорвут.       Это понимала не только она.       Горожане наступали, полицейские мелкими шагами отходили назад. Они не могли стрелять, пока не выстрелят в них, но животный ужас при виде этой армии зомби затмевал вдолбленый в академии устав.       Вудуисты не давали отступить далеко, твердо стоя на местах. Одри уперлась спиной в живот черной женщины, вооруженной обрезом. Та даже не обратила внимания на помеху — она не отрываясь смотрела на угрозу перед ней.       Ниоба запела. Ее резкий, визгливый голос, вплетенный в аритмичную песню-призыв, бил по ушам, поднимал из глубины человеческого существа что-то древнее, дикое. Чем дольше звучала песня, тем труднее было вырваться из ее плена.       Песня звала, подталкивала, побуждала, заставляла вскидывать руки с зажатым в них пистолетам и наполняться ледяной ненавистью к тем, кто пытается ей помешать.       «Убей!» — пела Ниоба.       И ее люди готовы были убивать.       Одри замотала головой, сбрасывая гипнотическое оцепенение. Она повертела головой и увидела, что глаза других полицейских остекленели, а оружие в руках больше не дрожит, уверенно наставленное в головы жителей Хэтсвилля.  — Ниоба! — предупреждающе крикнула Одри, но ей в спину тут же уперся нож.       Обезумевшие от древнего колдовства люди легко могли счесть ее новой угрозой.       Ниоба не остановится — она торжествовала. Она схватилась со своим древним противником, и мелкие человеческие проблемы ее не волновали.       Ее босые ноги отстукивали ритм внутри очерченного водой круга. «Дорога богов» — столб митан — грозно упирался в небо, бросая вызов черному дому.       Песня изменилась, вопли стали чаще, резче, грубее. Ткань мира истончалась, это можно было ощутить кожей, волосами, встающими дыбом от прикосновеия потустороннего.  — Папа Легба! — взревела Ниоба. — Папа Легба, отвори ворота и дай мне пройти! Отвори ворота и забери своего сына!       Из черного дома раздался яростный визг.       Два человеческих кольца схлестнулись в битве. ***  — Что происходит? Что случилось?!       Стены поместья разошлись сетью трещин. Деменция рухнула с потолка, больно ударившись головой об пол. Доски под ее ногами взбесились, выгнулись кошачьими спинами и раскололись, раня ноги острыми щепками, похожими на зубы. Деменция взвизгнула и попыталась зацепиться за стену, но ее разделенные трещинами куски расходились и сходились, как тектонические плиты, грозясь оторвать руку.  — Флёг! Флёг, что происходит?!       С потолка посыпалась каменная крошка, закрывая голову руками, оступаясь и проваливаясь между половицами, Деменция бежала в сторону лаборатории, надеясь объединиться с остальной частью команды и выжить. Может, это очередное дурацкое изобретение? Ух, доктор у нее за такое получит!  — Деменция? Где ты?       Флёгу пришла в голову та же идея. Они встретились в коридоре и вцепились друг в друга, боясь потеряться или провалиться под обезумевший пол.  — Это ты натворил?! Это все из-за тебя? — ярилась Деменция, стуча кулаками по впалой груди ученого.       Тот перехватил ее запястья и уверенно помотал головой. Это точно был не он.  — Надо найти безопасное место! — прокричал он, потому что за грохотом обваливающихся камней, складывающих дом, было почти ничего не слышно. — Где Пять-ноль-пять?       Коридор за их спинами схлопывался сам в себя. Деменция схватила доктора за рукав и потащила за собой туда, куда ее вели инстинкты и капелька здравого смысла.       Как и всякому ребенку, ей казалось, что самое безопасное место — рядом с родителями.       Или рядом со своими владыкой и создателем.       Гостиная, в которую выходила дверь кабинета, осталась нетронутой всеобщими разрушениями. Что бы не случилось, а в радиусе злобной ауры Блэк Хэта все подчинялось только его воле.       Здесь уже испуганно метался 5.0.5. Увидев друзей, медведь, обеспокоенно заревел и бросился с объятиями, чтобы убедиться, что оба невредимы.  — Что происходит? Если это не ты, Флёг, то что? Или кто?!  — Вот кто, — мрачно сообщил доктор, указывая в окно.       Деменция выглянула, проследила за указанием его пальца и злобно оскалилась.       У дверей поместья разгоралась настоящая бойня, но не это ее интересовало.       А огромная чернокожая колдунья, которая выглядела как виновница всего происходящего.  — Я убью ее! — прошипела Деменция, но Флёг удержал ее за волосы.  — Это все не просто так. Там полиция, смотри, они защищают ее! Они пришли за нами!  — Мы же никому не мешали, — хныкнула она. — За что они так? Мы помогали горожанам и другим злодеям!       Флёг не ответил. Он смотрел на улицу, где за их жизни шло кровавое сражение.       Деменция отступила на шаг и вдруг подскочила на месте.  — Мой подарок! — вскрикнула она. — Он сломается!  — Что? Не глупи, там опасно!       Но Деменция не слушала.       Она должна была забрать свой подарок. Труд целого месяца насмарку!       Она ползла по потолку и стенам, торопясь и на пределе сил уворачиваясь от обломков и трещин. Только бы успеть!       Люк завалила потолочная балка. Рыча и срывая ногти, Деменция оттаскивала ее в сторону. Ее создали сильной.       Ее создали оружием.       Она рванула на себя крышку и проорала в открывшийся проход.  — Все на выход! И за мной!       Дети не вставали, смотря на нее шестнадцатью парами пустых бессмысленных глаз. Пришлось лезть внутрь и перетаскивать их на спине наружу.       Волна разрушений подходила все ближе. Она может не успеть.       Деменция орала и била податливые тела, заставляя своих жертв шевелиться. Грохот и физическая боль разбудила в них остатки жизни, некоторые смогли вцепиться в Деменцию и повиснуть на ней, как паучата на матери-паучихе. Остальных пришлось тащить за собой за руки и волосы.       Деменция торопилась, оглядывалась назад и кричала, повторяя все самые нехорошие слова, которые она почерпнула от доктора и хозяина.       Она довела не всех. Умирающее поместье потребовало свою часть жертвы, поглотив несколько тел щепастыми пастями безумного паркета.       Осталось десять. Десять из шестнадцати.       Деменция выла от бессильной ярости, пыталась вытащить свою добычу, но дом отказывался возвращать ей перемолотые тела.       Начал обваливаться и этот коридор. Пришлось бежать.       В гостиную она влетела, обвешенная детьми, израненная и сорвавшая голос. Ноги подкосились, бросив пол ей в лицо, и только подоспевший 5.0.5 спас ее отболезненного падения.  — Что это? Деменция, ЧТО ЭТО?!  — Мой подарок, — улыбнулась она, слизывая струйку крови с уголка рассеченной губы.  — Дети? Чьи это дети? Откуда?!  — Я сама добыла. Я собирала их месяц, отбирала у нехороших родителей. Теперь они мои! А потом я отдам их Блэк Хэту!       Флёг опустился на пол рядом с ней, потрясенно вцепившись руками в свой пакет.  — Это из-за тебя, — прошептал он одними губами. — Они пришли из-за тебя!  — Что? Нет! Почему из-за меня? Я ничего не сделала!  — Ты украла детей, идиотка! — рявкнул доктор.  — Они сами за мной пошли! Им было плохо дома, их никто не любил!       Дом содрогнулся в очередной конвульсии. Из-за запертой двери кабинета раздался инфернальный болезненный визг.       Флёг схватил маленькую девочку, ближайшую к нему. Стекла его очков лихорадочно блестели.  — Верни им детей, и они уйдут! Верни, Деменция!       Та уперлась, набычилась, закрывая вздыбившимися волосами остатки своей добычи.  — Они мои! Я собрала!       Флёг ударил ее наотмашь тыльной стороной ладони, испуганно отпрянул и спрятал руку.  — Прости, Дем, я не хотел…       Деменция взревела и бросилась на него, вцепляясь зубами в ключицу. Доктор завыл от боли и попытался отпихнуть от себя обезумевшую девушку, но та была слишком сильной.       Он же сам создал ее такой.       Создал и забыл.       Как и все свои неудачные эксперименты…       Только подоспевший 5.0.5 смог оттащить Деменцию, вырвавшую из тела Флёга кусок плоти. Она сжала зубы, пережевывая добытое мясо. Ученый тоненько подвывал от боли и пытался наспех закрыть круглую рваную рану.       Дом просел в фундаменте. Вопли колдуньи стали настолько громкими, что их можно было услышать сквозь окна.  — Почему он не выходит?! Мы все погибнем! — завопила Деменция, кидаясь из стороны в сторону в поисках выхода.       Она бросилась на дверь, ведущую в кабинет, и попыталась вырвать ее из петель, но невидимая сила грубо отшвырнула ее прочь и впечатала в стену с влажным хрустом ломающихся костей. Изо рта брызнула кровь.       Флёг, с помощью 5.0.5 наложивший повязку, заковылял к окну и замер, смотря на разворачивающееся под стенами поместья представления. Чужое колдовство казалось знакомым.  — Она — мамбо, — догадался он.  — Что, что это такое? — Деменция закашлялась и отхаркнула сгусток, похожий на кусок легкого. Ничего, зарастет.  — Она — колдунья Вуду, и она пытается изгнать босса из этого измерения.  — Почему у нее удается?! Он такой сильный! Он круче любой колдуньи!  — Она выбрала хорошее время… — Флёг обернулся и посмотрел на Деменцию в упор. — Ты знаешь, почему он раз в год запирается и не выходит несколько дней?  — Я думала, что он болеет, но ты сказал, что это не так!  — Он устает держаться в этом измерении, и его начинает призывать его собственное. Несколько дней он борется с этим зовом до следующего раза. И теперь его не только тащат с другой стороны, но еще и пытаются выпнуть с этой!  — И что нам делать? — Деменция подползла к Флёгу, забыв, какая ожесточенная стычка произошла между ними десять минут назад.  — Я не знаю, — растерянно признался доктор. — Обычно он справлялся сам.       Доктор, может, и не знал.       Но к Деменции в эту секунду пришел инсайт, настоящее озарение, настолько сильное, что она громко рассмеялась, искренне и весело, зашедшись после болезненным кровавым кашлем. Кажется, она сломала ребро, и то теперь торчало в ее легком.  — Ему нужна жертва! — завопила она. — Всем демонам нужна жертва!  — Он не демон, — поморщился Флёг, которого Деменция в запале начала трясти, сбивая повязку и открывая рану обратно.  — Но ему нужна жертва! Я знаю!       Доктор пытался что-то возразить, но Деменция не слушала. Ее глаза горели идеей, а руки чесались, желая ощутить тяжесть ритуального ножа.       Или обычного кухонного, не такая уж и разница.       Она может помочь и подарить подарок одновременно!       Она докажет, что важна…что ценна…       Что не провалившийся эксперимент.       Ее божество обратит на нее внимание. Он скажет, что она хороша.       Он скажет, что ее жизнь имеет смысл, и он не ошибся, попросив Флёга ее создать.       Рука ученого вцепилась в ее запястье. Деменция раздраженно обернулась.  — Я не позволю тебе, — твердо сказал он. — Это всего лишь дети. Человеческие дети, Деменция!  — Ооо, нашему доктору нравятся человечки, — зашипела та. — Так нравятся, что об их жизни ты беспокоишься больше, чем о нашей! А вот человечкам ты не нравишься!       Она схватила его за шиворот, заставляя посмотреть в окно.  — Вот, что думают о тебе твои человечки! — взвизгнула Деменция. — Попробуй сбеги, а потом сними свой пакет! Что они скажут? Или сразу насадят тебя на вилы?       Флёг подавленно молчал, спрятав голову в плечи.  — Ты — один из нас, Флёг. Человечки не любят тебя. Ты не сможешь жить среди них! Так скажи мне: могу ли я принести жертву и спасти нас всех?       Доктор молчал, опустив голову.       А затем разжал удерживающую запястье Деменции руку. ***       Одри вскарабкалась на крышу машины прежде, чем ее смяло человеческое море.       Сражающиеся не чувствовали боли. Кому-то из полицейских битой снесло полголовы, но тот продолжал отстреливаться, пока не отказали руки. По земле подтягиваясь руками ползали смертельно раненые и зубами вырывали куски мышц из чужих ног.       Одри, повидавшую многое за свою жизнь, стошнило желчью. Она перепрыгивала с крыши на крышу, молясь не оступиться, иначе в эту же секунду ее жизнь оборвется, поглоченная безумным кровавым потоком. Машину ударили в бок, затем еще раз, пытаясь раскачать. Сердце билось где-то в горле, Одри выстрелила в лоб мужчине, попытавшемуся стащить ее вниз. Он уже не был человеком и не заслуживал жалости.       Ниоба пела, и ее голосу, как Иерихонской трубе, подчинялось черное поместье. Куски его фасада отваливались и с грохотом скатывались по холму, впечатываясь в кованую решетку забора и оставляя на ней вмятины. Где-то там, внутри, кричала и билась в агонии инфернальная тварь.       Где-то там, внутри, возможно, погибали под завалами дети.       Одри подпрыгнула и вцепилась руками в решетку, подтянулась, перекидывая ногу, и спрыгнула во двор. За ней никто не последовал, значит, был шанс осмотреться.       Красные окна лопались изнутри, засыпая землю острыми осколками. В них не осталось жизни: только строительный мусор. Но в умирающем поместье оставалось одно целое место, как будто защищенное от разрушений силовым полем.       Одри убрала пистолет в кобуру, освобождая руки. Она не могла ползать по отвесным стенам, как ящерица, но она прошла хорошую подготовку, и ей хватит малейших выступов, чтобы зацепиться пальцами.       Зияющие дыры от выпавших кусков стен были удобнее любой ступеньки. Одри подтягивалась и карабкалась, не отрывая взгляда от единственного живого окна, за которым метались черные тени. Одри не боялась, что противник может быть ей не по зубам.       Страх остался далеко позади, вытесненный пением мамбо.       Локоть со всего размаху врезался в стекло, осколки оставили на форменной куртке длинные порезы. Одри плечом вперед влетела в дом, перекатилась и выставила перед собой пистолет, оценивая количество целей. Девушка-ящерица, субтильный парень в пакете на голове и медведь. Вот медведя она не ожидала.       Взяв зверя на мушку, Одри рявкнула:  — Стойте где стоите, это полиция!       Ее взгляд метался по комнате в поисках детей. И ей повезло.       Одри выдохнула. Все будет хорошо. Теперь все будет хорошо.  — Дети, идите сюда, спрячьтесь за меня.  — Мама!       Тина, грязная и удивительно похудевшая всего за пару дней, вытянув вперед болезненно-белые ручки, бежала к Одри. За ней робко потянулись остальные. Маму они ждали так долго и так безнадежно, пусть даже и чужую.       Одри позволила себе освободить одну руку и погладить дочь по голове. Она готова была разрыдаться от облегчения.       Детей было всего десять. Не шестнадцать. Тине повезло, так невозможно повезло…  — Нет! МОЕ!       Одри едва успела срегировать. Ящерица бросилась на нее, одним прыжком пересекая всю комнату, но в воздухе ее грудь встретила пулю.       Девушка упала навзничь. Карминно-красная лужа быстро натекала из-под нее, запахло порохом.       Стало тихо.       Ящерица содрогнулась. Одна рука скрючила пальцы, уперлась ладонью в пол и, дрожа, тяжело приподняла тело.       Одри сделала шаг назад, закрывая собой детей. Нужен контрольный в голову, контрольный, ну же…       Ящерица потянулась испачканной кровью рукой к копне ядовито-зеленых волос и достала откуда-то из их душной глубины обнаженный стилет. Она подняла голову и посмотрела на Одри в упор, улыбаясь блаженно-безумно.       Одри сделала еще один шаг назад.  — Возьми меня… — прошептала девушка одними губами.       И вонзила лезвие себе в горло.       Одри оглушил торжествующий потусторонний рев.       Голова девушки с хрустом запрокинулась, открывая рану. Казалось, будто она улыбается. Горлом.       Плоть на шее взбухла, натягивая кожу до красных шрамов-растяжек, и лопнула, разлетаясь ошметками. Разрез увеличился, пополз вниз, разрывая грудь и живот по невидимой линии симметрии. Что-то пыталось вырваться наружу, билось о реберную клетку, с хрустом выламывая кости.       Одри, выронившая пистолет, с ужасом осознала, что девушка-ящерица все еще жива.       Она улыбалась и гладила свой разорванный изнутри живот, как счастливая мать.       Ее тело вывернулось, раскрылось, как омерзительный цветок, наполняя комнату вонью лопнувшей кишки. Чужеродная, серо-черная аморфная плоть выползала наружу, цепляясь за жертвенное тело, как за якорь. Ее становилось все больше, покрытая кровью и слизью тварь булькала и силилась сформировать пристойную форму.       Огромный черный кокон вобрал в себя изорванное тело. Внутри происходили какие-то метаморфозы, и Одри меньше всего в жизни хотела видеть эту бабочку. Но она не могла сдинуться с места, пригвожденная ужасом.       Кокон треснул, разошелся с влажным звуком рвущегося мяса. В трещину пролезли длинные когтистые пальцы, расширяя проход.       Вот Одри и встретилась со своим главным подозреваемым.       Его костюм был немного влажным, но сидел безукоризненно. В провал на месте левого глаза досточтенный джентльмен вставил золотой монокль и с неким брезгливым интересом взглянул на свою незваную гостью. В правой руке он держал девушку-ящерицу за волосы: живую и невредимую, с обожанием истово верующей созерцающей свое божество.  — Какой эксцентричный способ позвать меня из кабинета в гостиную, — наконец, нарушил тишину хозяин поместья. — Очень жаль, мадам, но мы не принимаем клиентов эту неделю.       С улицы донесся яростный и полный разочарования вопль Ниобы.       Сеньор Блэк Хэт бросил ненавидящий взгляд на окно. От него оторвалась тень и быстро выскользнула наружу через щель в ставнях.  — Так чем обязан? — холодно обратился он к Одри снова.       Спазм с ее горла спал. Хозяин ждал ответа.  — Ваша…подчиненная, — ее голос сорвался, пришлось прокашляться прежде, чем продолжить, — украла шестнадцать детей.       Блэк Хэт отмахнулся.  — Я знаю и готов заплатить компенсацию. Какая сумма Вас устроит?  — Вы знали?.. — голос подал парень в пакете.       Хозяину было достаточно одного злобного взгляда, чтобы тот булькнул, подавившись словами, застрявшими в глотке.  — Конечно, знал, идиот, — прошипел он. — Она держала их в моем доме! И я позволял ей, поскольку они ее забавляли и отвлекали от меня.       Одри отошла от шока и смогла продолжить:  — Никакие деньги не смогут заменить родителям их ребенка, — дрожа от гнева и пережитого стресса отрезала она.       Блэк Хэт приподнял бровь.  — Вы являетесь официальным представителем этих семей? Нет? Тогда я предпочту говорить с ними лично. Ваша работа здесь закончена, детектив Альварес. Забирайте тех, кто остался, и не раздражайте меня. Достаточно того, что Вы заодно с женщиной, разрушившей мой дом. Но с ней мы еще поговорим, — он расплылся в ухмылке, обнажившей ряд острых акульих зубов.  — Скоро здесь будут представители Геройской Ассоциации. Вы не отвертитесь от наказания.       Из-под земли, взломав паркет, вырвалось мощное кракеновое щупальце, обвило Одри за талию, выдавливая вздох, и подняло в воздух.  — Вы начинаете меня раздражать, — ровным безэмоциональным голосом сообщил Блэк Хэт, но его желтый глаз наливался бешенством.       В глазах Одри начинали плясать черные точки удушья. Она сжала кулак и застучала им по влажной коже щупальца, но то сжалось еще сильнее, грозясь выдавить ее желудок через горло.       Вдруг давление ослабло, Блэк Хэт отшатнулся в сторону и поднял голову. В тот же миг крыша проломилась внутрь и в середину комнаты упали двое затянутых в трико мужчин, идеально приземлившись на одно колено.  — Герои на месте! — возвестил один из них, блеснув белоснежной голливудской улыбкой.  — Позёр, — успела с улыбкой шепнуть Одри прежде, чем отключиться. ***       Флёг, мелко семеня и цепляясь руками за пыльные кресла, полз внутри накрененного самолета. Открытый впереди люк аварийного выхода пускал в проход солнечный свет и обрывок ветра, играющий с бумажными брошюрами для пассажиров.       С каждым шагом подъем становился все круче. Доктор, упершись ногой в опасно прогнувшееся кресло, зацепился руками за края круглого выходного отверстия и высунул наружу голову, стараясь не смотреть вниз.  — Деменция? — позвал он.  — Отстань.       Девушка сидела на самом краю хвоста самолета, свесив ноги и беспечно болтая ими в воздухе. Она, в отличие от Флёга, сорваться никак не могла.       Только если бы сама захотела.  — Эй, может, спустишься сюда? — предложил он. — Попьем в лаборатории чай?  — Уходи.       Доктор тяжело вздохнул и вылез наружу целиком. Гладкая обшивка самолета почти не оставляла ему шанса добраться до хвоста живым, но он был полон решимости.       Просовывая кончики пальцев в мельчайшие трещины и тревожно сглатывая от страха, Флёг медленно продвигался в сторону Деменции. Та даже не обернулась.  — Может, я тоже тут посидеть хочу, — бормотал он, больше успокаивая себя, чем ее. — Отличное мес… ААААА.       Он все-таки сорвался, резиновая подошва кеда взвизгнула и предательски заскользила вниз. Сильная девичья рука вцепилась в его запястье и легко затащила Флёга обратно. Тот слабо улыбнулся.  — Вот видишь, какая ты молодец. Если бы не ты, я бы сейчас умер.       Деменция фыркнула и отвернулась. Флёг сел рядом с ней и преувеличенно беспечно стал разглядывать горизонт.  — И ему тоже было бы плохо, если бы не ты.  — Заткнись.       Доктор повернулся к ней, чтобы как раз заметить слезу, успевшую стечь по щеке прежде, чем ее сердито смахнули ладонью.       Они некоторое время молчали, смотря на стрижей, выписывающих в небе немыслимые кренделя.  — Я не просила меня создавать, — неожиданно сказала Деменция и шмыгнула носом.  — Я знаю. Прости.  — Тогда зачем? — она посмотрела на него полными горьких подростковых слез глазами. — Я никому не нужна. Я ему не нужна.       Флёг попытался приобнять девушку за плечи, но та увернулась и звонко хлопнула его по руке. Доктор примирительно выставил раскрытую ладонь.  — Может, ты никогда не будешь достаточно хороша для него, — начал он, стараясь не смотреть на нее, — но ты — лучшее, что я когда-либо создал. Ты и Пять-ноль-пять.       Деменция не ответила. Она прижала к груди острые детские коленки и положила на них подбородок, какая-то трогательно-беззащитная, усталая и больная. И кто бы догадался, что пару дней назад она чуть не зарезала десять детей?       Флёг продолжил:  — Я делал не самые лучшие вещи, но никогда не жалел о твоем рождении. Ну, разве что тогда, когда ты разливаешь мои реактивы, — в ответ на шутку на лице Деменции появилась слабая улыбка. — И я никогда ничего от тебя не просил. Тебе не нужно ничего мне доказывать.  — Я доказываю не тебе, — отрезала она. — А ему.  — Никто из нас никогда не дождется его признания. Наверное, он просто не умеет по-другому. Но он вернул тебе жизнь, эй, а это что-то да значит.       Деменция громко шмыгнула. Веки покраснели и припухли от сдерживаемых слез, она не запротестовала, когда Флёг притянул ее к себе и обнял.       Она плакала от бессилия, от пережитого страха и от большой обиды, обиды на саму свою жизнь, ненужную самому важному в ней существу.       А когда слезы иссякли, Деменция улыбнулась своим фирменным оскалом, и ткнула Флёга в бок.  — Но ты все равно отстой, — заключила она.       Доктор улыбнулся в ответ одними глазами.  — Конечно.