Неправильные мысли

Мэйбл не помнила точно, когда это началось — быть может, всего одну-две недели, а может, и несколько месяцев тому назад; да ей и незачем теперь было это знать. Ей всё было теперь незачем. Все мысли в её бедной голове спутались, смешались в один бесформенный комок, что теперь раздирал разум своими острыми краями изнутри. И эти самые мысли, которым она в своё время придала слишком большое значение, стали неотъемлемой частью её существования, самой главной и самой ужасной его частью — ведь тот, о ком она думала, постоянно находился рядом с ней, и одним только своим присутствием подавал её разуму всё новую и новую пищу для губительных размышлений. Сам того не зная, он заставлял Мэйбл медленно и мучительно сгнивать изнутри, и превратил её жизнь в ад, не прикладывая к этому совершено никаких усилий. Казалось бы, она должна была ненавидеть этого человека, но вместо этого несчастная жертва собственных чувств ненавидела лишь себя и свою судьбу, что сыграла с ней столь злую шутку. … — «Самый лучший… Самый понимающий… Самый родной…» — раз за разом проносилось у неё в голове. — «Почему я?! За что мне всё это, Боже?» Был уже поздний вечер, а Мэйбл Пайнс, похоже, так и не собиралась включать свет. Она давилась слезами, лёжа на кровати лицом к стене, и изредка — правда, безуспешно — пытаясь отвлекаться на шумящий за окном ливень. Одна оконная рама была распахнута почти настежь, и в комнату задувал холодный ветер с улицы, но она никак не могла сейчас встать и закрыть окно. Тогда ей было очень, очень плохо. Скрипнула несмазанными петлями дверь. — Мэйбл, ты ещё не спишь? — произнёс до боли знакомый ей голос, и она до крови закусила нижнюю губу, пытаясь не застонать от резко нахлынувших чувств. — Эй, что с тобой? Тебе плохо? Послышались быстро приближающиеся к ней шаги; кровать заскрипела, и тут же тёплые, родные Мэйбл руки легли ей на плечи. — Всё в порядке? Огромным усилием воли она заставила себя развернуться на другой бок, привстать с кровати и вытереть слёзы рукавом кофты. — Ты плакала? — Н-нет, всё действительно в порядке, — дрожащим голосом произнесла она тогда. — Тебе лучше уйти. Я закрою окно и включу свет. — Зачем? Не нужно, я сделаю всё сам и уйду. Не знаю, правда, что с тобой случилось… Но помни: ты всегда можешь рассказать обо всём мне, и я помогу тебе. Хорошо? — Конечно, — прошептала та в ответ, подумав: — «Я никогда не смогу рассказать тебе это!» Так и было поначалу: грусть, слёзы по ночам, обида на себя и свою судьбу… Потом все изменилось. Со временем из весёлой, неунывающей оптимистки, которой была Мэйбл Пайнс когда-то, она превратилась в вечно грустную, нервную, закрытую и озлобленную на всех девушку, что практически перестала выходить из дома, и могла внезапно расплакаться без особой на то причины. Она нашла довольно слабое, но действенное утешение в причинении себе боли, и с каждым днём она оставляла на коже рук и ног всё больше тонких, глубоких порезов. Были и ожоги от сигарет, которые она иногда тайком брала у того, кто каждый день причинял ей настолько сильную душевную боль, с которой не могла сравниться ни одна физическая. Довольно часто Мэйбл, делая очередной порез, вдавливала лезвие в кожу так глубоко, как только получалось, и делала это ради одного — хоть один-единственный раз почувствовать кожей нечто похожее на то, что чувствовала её душа каждый день. Вместо так любимых ею когда-то разноцветных свитеров, футболок и юбок, она стала носить тёмные, мешковатые худи и джинсы. Ей было наплевать на то, что на улице тепло, и все ходят в более лёгкой одежде: всё равно ей нужны были длинные рукава и штанины, что могли бы скрывать её ужасные порезы и шрамы. Пайнс стала меньше общаться с людьми, и реже выходить на улицу. Её обычным времяпрепровождением стало чтение книг, либо же просмотр фильмов и видео в Интернете, а также игра в компьютерные и мобильные игры, что хоть на какое-то время могли отвлечь её от изматывающих мыслей. Чем хуже становилось её душевное состояние, тем во всё более и более мрачные и жуткие вещи она играла, только более мрачное смотрела или же читала. Через некоторое время она играла только в хорроры, читала и смотрела только ужасы. Она стала посматривать и снафф — видео, на которых по-настоящему убивали людей или очень жестоко издевались над ними; смотрела такие же жестокие и совершенно аморальные видеозаписи с ограничением 18+, от которых всё чаще стала получать отнюдь не обычное человеческое удовольствие. Что поделать — малышка Мэйбл перестала быть малышкой. … — Что смотрим? — послышалось из-за незапертой ею по рассеянности двери, которую уже успели немного приоткрыть с той стороны. Вздрогнув, она еле успела закрыть вкладку с очередным запрещённым видео и снять с головы наушники. — Н-ничего, а тебе что-то нужно? — спросила она, стараясь сохранять невозмутимое выражение лица, хотя от резко бахнувших в голову, как пробка от бутылки шампанского в потолок, мыслей, сохранять его сейчас было, мягко говоря, нелегко. — Да так… Не хочешь немного погулять со мной и моими друзьями? Серьёзно, ты уже несколько дней не выходишь на улицу. — Погулять?.. — Ну… Да. А что в этом такого? Этим мы хоть как-то развеселим тебя. Я действительно беспокоюсь за тебя, ты это понимаешь? — Со мной всё нормально, не стоит беспокоиться. Я обязательно погуляю сегодня, но только одна, позже. Хорошо? Силы стремительно покидали Мэйбл. Она еле-еле сдерживала себя, пытаясь не расплакаться. — Если тебя это заинтересует, то… Там будет одна девушка, и… В общем, мне хотелось бы вас познакомить. Её зовут Эмили. — Уходи, — прошептала Мэйбл в ответ, смертельно побледнев. В тот день она нанесла себе не меньше двух десятков порезов. Эмили, сама того не осознавая, стала вторым мучителем Мэйбл в её личном аду. … — «Хотя, чего это я…» — думала она вечером того же дня. — «Мне всё равно никогда, ни за что ничего не добиться. Мне никогда, ни за что не добиться его любви, ведь неправильная тут только я, а он же — нормальный человек. Я просто полюбила не того, кого нужно, и теперь страдаю. Просто… Всё слишком просто. Вот только мне одной очень непросто. Я же неправильна.» Прошло какое-то время, и даже то, что когда-то отвлекало и успокаивало несчастную девушку, перестало на неё действовать. Та, как страдающий от ломки наркоман, раз за разом увеличивала дозу, но это помогало всё меньше и меньше. Все книги, все фильмы, игры, видео и даже боль больше не работали так, как раньше, и она отчаянно искала другой выход, пытаясь успеть найти его до того момента, когда она окончательно и бесповоротно сойдёт с ума; а в том, что она уже начинает терять разум, Мэйбл не сомневалась. Конечно же — это ведь она. Она — совершенно неправильная. Она — ошибка, которой не должно было быть. Она не должна была становиться такой. Она должна была остаться той милой, позитивной Мэйбл, которую все любили, и в правильности которой никто даже и не сомневался, но она стала другой. А если ошибку уже нельзя исправить, то от неё нужно избавиться. … — «Я смогу… Да, я смогу, у меня получится — я ведь столько раз причиняла себе боль! И я вполне смогу сделать это ещё раз — последний раз — но так, чтобы наверняка», — думала она, проверяя, хорошо ли заперта дверь, и подходя к только что наполненной ванне. Девушка помедлила немного, размышляя над тем, стоит ли ей полностью раздеваться, но потом решила раздеться только частично. Сняв с себя ставшие любимыми и привычными тёмно-синие джинсы и тёмно-фиолетовое худи, она в одной застиранной белой майке и голубых то ли больших трусах, то ли шортах, которые были ей уже малы — она и сама не знала, что это — осторожно залезла в ванну и легла, погрузившись в воду по подбородок. Некоторое время она лежала так, сжимая в пальцах правой лезвие бритвы, а второй задумчиво наматывая на палец мокрые волосы, и только спустя несколько минут, достаточно расслабившись в тёплой воде, решилась действовать. Вздохнув, она села в воде, вытащив из неё левую руку и, убрав излишки воды с того места, где собиралась делать надрез, приложила угол лезвия к коже. — «Сейчас, наверное, будет щипать», — подумала Мэйбл, сильнее вдавливая тонкое железо в кожу руки и резко, с силой проводя им вниз. И тут что-то ударило ей в голову. Всхлипнув от страха, недо-самоубийца швырнула лезвие на кафель и, начав мелко дрожать, стала зажимать непослушными пальцами кровоточащую рану. — Д-диппер! — вскрикнула она, быстро вылезая из ванны и бросаясь отпирать дверь. Именно тогда, в тот злополучный день она поняла, что слишком труслива и слаба для того, чтобы убить себя. Тогда она всю ночь прорыдала у Диппера на груди, и ей тогда было плевать совершенно на всё: и на свою неправильность, и на свои мысли, и даже на него самого — да, хоть один-единственный раз за последнее время её не бросило в дрожь от одного только вида брата рядом с собой, его голоса или прикосновений. И пусть он даже и не понимал истинной причины её рыданий, он всё равно поддерживал её и был рядом всю эту долгую летнюю ночь. Тогда она поняла, что-то, что он любит её, пусть даже и не так, как любит его она, а только как сестру — это уже очень хорошо. Да, ничего большего она ожидать и не смеет, но то, что у неё есть сейчас — это уже огромное сокровище, которое никак нельзя потерять. Тогда она была счастлива. А на завтрашний день всё повторилось вновь: те же слёзы, грусть, порезы и ожоги от сигарет… И вновь поздно вечером он пришёл, чтобы её утешить. … — Ну же, сестра, не плачь… — шептал Диппер, гладя её по голове плечам. — Да, уже завтра годовщина их смерти… Но не нужно уходить за ними вслед, это просто глупо. Они бы это не одобрили, нет. — «А я и совсем забыла, что завтра годовщина смерти родителей…» — со стыдом думала Мэйбл, вдыхая дурманящий голову запах духов брата. Внезапно на неё накатила ужасная злость.  — Дурак! — вскрикнула она, несильно ударяя его кулаком в грудь, и начиная рыдать горше прежнего. — Мэйбл… — растерянно прошептал тот в ответ. — О чём ты только думаешь… — девушку трясло от злости. — Как ты сразу не понял?! — Но что я должен был понять, Мэй? У меня просто нет другого объяснения твоему поступку. — Ах, нет у тебя… — прорычала та в ответ. — А я страдала всё это время из-за тебя! — Но что я такого сделал? — непонимающе произнёс Диппер. — Был таким заботливым… Красивым… Замечательным… — ревела Мэйбл у него на плече, чувствуя, как из неё постепенно выходит всё накопившееся за несколько долгих и мучительных месяцев. — А я… А я, такая неправильная, влюбилась в тебя! — Ты не неправильная, Мэйбл, — вздохнул парень. — Ты просто… — Дай сказать! — рыкнула сестра. — А я… Я… Она вновь начала рыдать. — Ты просто должна была сказать мне всё сразу. — Как — сразу?.. А. Что бы от этого изменилось? — Всё, Мэйбл. Всё бы изменилось. Ты не неправильная, нет, ведь я тоже такой же. И я тоже страдал, вот только тебе не говорил об этом, дурак. — Это как?.. — до той только начал доходить смысл сказанного братом. — А Эмили? — Пытался забыть, — коротко ответил ей Диппер. — И как… Получилось? — спросила Мэйбл, чувствуя, как её сердце пропускает удар. — Знаешь… Сначала мне было стыдно за свои мысли, было стыдно за чувства, и я тоже считал себя «неправильным». Но вчера я понял, что ничего неправильного в этом нет. Это любовь, а она, как известно, не бывает неправильной ни в каком виде. — И даже для нас, близнецов, она правильна? — Естественно, Мэй. Глупая ты моя сестрёнка… — Глупые вы, мои мысли… — со слезами на глазах прошептала та, обнимая своего самого лучшего, самого понимающего, самого родного Диппера. Они были счастливы.