Часть 1
8 июля 2017 г., 00:59
***
Некоторые вещи следует помнить, даже если помнить их невыносимо. Как правило, такие вещи хранят за тяжёлым засовом молчания взрослые люди, которым это по силам. Но не двенадцатилетние мальчики. День, когда Эвр увезли, запомнился всем Холмсам. Его, безусловно, запечатлела в памяти, подобно снимку, сама Эвр, безразлично разглядывающая пейзажи за окном, в тот момент, когда автомобиль увозил её всё дальше от родных. Мистер и миссис Холмс наблюдали за тем самым автомобилем не сходя с места, врастая в землю под ними и друг в друга, дабы унять нахлынувшее чувство вины, произрастающее из постыдного, но столь желанного, облегчения. Облегчения, в котором им не хватило бы духа признаться. Но самое страшное происходило за каменными стенами поместья, которые остались глухи к утрате пятилетнего мальчишки. Шерлок бы бросился следом за машиной, неторопливо петляющей по просёлочной дороге, если бы Майкрофт не держал его так крепко в своих объятиях. Кажется, это был первый раз, когда его забота о Шерлоке была столь удушающей, но столь необходимой. В этот день Майкрофт впервые ощутил груз реальной ответственности на своих плечах; комплекс старшего брата был возведён в Абсолют. Позднее, стоило ему закрыть глаза, он слышал рваное дыхание и едва различимые всхлипы Шерлока; чувствовал, как пропиталась слезами ткань его хлопковой рубашки. Иногда он просыпался в холодном поту и подолгу глядел в белый, поцелованный темнотой, потолок, снова и снова давая себе слово защищать свою семью. Обещание это не приносило облегчения, как и забвение, которое вскоре воцарилось в стенах дома. Подчёркнуто-заботливое отношение родителей раздражало Майкрофта, довольно скоро он понял, что их поведение есть лишь искупление вины, и даже не перед Эвр, — о ней было принято не говорить, — перед самими собой. Порой Майкрофта посещала мысль, подобная опасной бритве, приставленной к горлу: будто бы с ним тоже поступили нечестно. Но привычка забывать вскоре отняла у него и это осторожное осознание, у него осталось лишь обещание, сродни навязчивой идее: оберегать Шерлока. Прежде дружные братья стали отдаляться друг от друга. Близость возвращала их к моменту, который травмировал их обоих, и потому стала недоступной опцией. Изредка он рассказывал Шерлоку сказки, которые представляли из себя изощрённый и искусный способ узнать, что у него на уме. Истории Майкрофта всегда звучали так, будто бы он вспоминал затерянные во времени легенды; на самом же деле каждую минуту свободного времени он посвящал написанию историй для младшего брата. Это был его секрет. Воспоминание об Эвр становилось бесплотным для всех, кроме Майкрофта. Её образ разбухал и становился тяжелее, от одолевавших его мыслей, обещая раздавить его, пригвоздить к земле. И если кошмары Шерлока обрывались в объятиях старшего брата, то кошмары Майкрофта лишь находили своё продолжение у семейного очага. Ощущение безопасности его более не посещало.***
Его отъезд был скорым и неотвратимым. Во взгляде серьёзных синих глаз родители обнаруживали никогда не озвученный, но чересчур явный укор, и потому не держали Майкрофта. Единственным, от кого он уезжал по-настоящему, был Шерлок. Всё ещё недостаточно взрослый, но достаточно умный, чтобы принимать это на свой счёт. Он не вышел провожать старшего брата, в тайне надеясь, что тот зайдёт попрощаться сам. Надежда разбилась вдребезги в тот момент, когда он услышал шум мотора, а после и шорох от соприкосновения шин и гравия, — автомобиль медленно уезжал прочь. На мгновение Шерлок ощутил что-то, но это чувство не задержалось в нём надолго. Отчего-то мгновенно накатившая горечь рассеялась и сменилась измученным безразличием. Ему хотелось, чтобы Майкрофта никогда не было, потому что тогда он бы никогда его не оставил. Майкрофт редко звонил домой, ещё реже приезжал. Со временем понятие «старший брат» стало для Шерлока нарицательным, лишилось своего изначального смысла, и новые встречи не могли это исправить. Когда Шерлоку было тринадцать, Майкрофт приехал на летние каникулы, он выглядел иначе: выше, стройнее, сдержаннее. Даже если бы Шерлок захотел, он бы не узнал в нём своего старшего брата. Впрочем, о нём он имел представление исключительно образное, и никакой человечности этот образ не предполагал. Их раздор начался с недопонимания, с молчания, повисшего между ними. И разверзнувшаяся пропасть поглощала всё хорошее, что их связывало, но накапливала и делала явными даже незначительные изъяны каждого из них. Показная холодность Майкрофта отвращала от него живой норов младшего брата. И эта живость Шерлока заставляла старшего Холмса стыдливо отводить глаза, не замечать её, делать акцент на разнице в возрасте и интеллекте. Впечатлить Майкрофта было невозможно, а потому со временем Шерлок стал отрицать ценность его мнения, игнорировать его присутствие. Родственные узы виделись им кандалами, от которых следует избавиться, чтобы вдохнуть полной грудью. И когда Майкрофт уезжал, Шерлок наблюдал за ним из окна своей комнаты, он следил за его надменной походкой, почти чувствуя, как негибкость каблука впивается в выложенную камнем дорожку; от его взгляда не ускользнула резкость жеста, которым Майкрофт открыл дверь автомобиля, но не слышал, как завёлся мотор, потому что сосредоточился на игре на скрипке. Дрожание струн и смычок, их терзающий, помогали забыть о том, что тревожило Шерлока на самом деле.***
Когда Шерлок переехал в Лондон, родители настаивали на том, чтобы он обратился за помощью к Майкрофту. Молодой человек, едва окончивший университет, был далеко не в восторге от попытки контролировать его. Мысль о Майкрофте, безусловно, зазнавшемся в новой роли, — он слышал, что тот нынче служит Короне, — заставляла его вздрогнуть и отмахнуться от столь нелепой идеи, как от назойливой мухи. Родители, привыкшие к эксцентричному поведению обоих детей, оставили его в покое. Ощутивший совершенно новый, приторный вкус свободы, Шерлок бросился в свободное плавание, которое больше напоминало свободное падение на социальное дно. Все его чувства были на пределе, вкусы и запахи ночного Лондона будоражили его, открытое заново, воображение. Он практически не замечал, что умирает; а в редкие мгновения просветления, он знал единственно-важный факт: только Майкрофт может помочь ему. Шерлок не знал истоков этого знания, но оно было столь очевидным и неоспоримым, что он был вынужден обратиться за помощью. Выглядел Шерлок просто жалко. Он не вызывал чувства жалости, его не хотелось пригреть на груди и утешить, скорее — одёрнуть руки и оставить его в одиночестве. Какая-то, — глубоко противная ему самому, — часть Майкрофта хотела убраться прочь из затхлого помещения, стены которого сообщали о ничтожности всего, что происходило в них. Но нечто, сродни тому, что заставило Шерлока обратиться к нему, заставило его присесть рядом и вплести пальцы в грязные, спутанные волосы, сжать пальцы на затылке, облегчая мучительную боль. Тело вздрогнуло от прикосновения, молодой человек с трудом приоткрыл тяжёлые веки, и помутнённый взгляд голубых глаз не сразу смог различить лицо родного брата; Майкрофт вымученно улыбнулся. Будто бы был рад его видеть. Эту слабость он позволял нечасто, но в этот раз был уверен: Шерлок всё забудет. Так и вышло. Оказавшись в съёмной квартире, на чистом матраце, Шерлок блуждал взглядом по белому потолку, не в силах припомнить обстоятельств прошлой ночи. Он знал, что это — дело рук Майкрофта, но он этого не помнил. В свою очередь, Майкрофт, по дурному стечению обстоятельств, продолжал помнить всё.***
Родственные узы предполагают особую степень близости, исключающую всяческую интимность. Но родственные узы — как и любые другие — могут быть разрушены, разорваны, при должном стечении внешних и внутренних сил. И к тридцати годам Майкрофт осознавал, что они с Шерлоком являются братьями исключительно номинально. Воспоминания, которые могли бы наполнить эти отношения смыслом, хранил исключительно старший Холмс; и потому младший расценивал его поведение, как безосновательное и назойливое. Всё, что их связывало, в конечном итоге — обещание Майкрофта, данное самому себе и стенам его детской комнаты. Шерлок бы не понял этого, даже если бы очень захотел. Обращения «брат мой», «дорогой брат» — были бы пустыми оболочками, если бы обладали материальной формой; полыми сосудами, хрупким на поверку. В них не было ни трепета, ни тепла, ни заботы; всё, что их связывало раньше — исчезало с каждым годом. Проблески родственных чувств неизменно причинили бы боль одному из них, и Майкрофт не позволял этому случиться. А Шерлок не знал в полной мере, что из себя эти родственные чувства представляют. Он знал о концепции, но не более того. В какой-то момент между братьями был заключён бессловесный пакт: Майкрофту позволялось вторгаться в жизнь Шерлока в некоторых, не слишком-то разумных, пределах. И образовавшаяся пустота сердечных сосудов и формулировок постепенно заполнялась неким подобием дружбы, с привкусом братской нелюбви.***
Теперь Шерлок с меньшей опаской мог обратиться за помощью к своему брату, как раз потому, что перестал считать его таковым. Более у Майкрофта не было права на осуждение, тем самым Шерлоку было даровано, наконец-то, право на ошибку. Он искал себя в разных областях, но даже запрещённые препараты не давали ему того удовлетворения, которое обеспечивала ему работа. Работа стала его всем, — иногда он оглядывался на Майкрофта и находил между ними очевидное сходство, — но к счастью к тому времени оба брата были слишком заняты своей жизнью.***
Многое переменилось после Шерринфорда. Майкрофт не зря говорил, что знает координаты Преисподней, ибо они оба в ней побывали. Теперь у него не осталось козырей в рукаве, теперь он даже не был уверен, в какую игру они играли и с кем. Однако, одно становилось очевидным — он избегал Шерлока. Майкрофт догадывался, что обстоятельства их взаимоотношений вскрылись, как копившийся годами нарыв. Ему отчего-то было стыдно признаться, что он по-настоящему заботился о ком-то, кроме себя и Короны. Наличие сердца в груди он ставил себе же в укор и не мог простить подобную слабость. Положение усугубляли родители, которые с удовольствием сбросили со своих плеч чувство вины на старшего сына; Майкрофт тайно подозревал, что они так и не простили ему непозволительную дерзость — укорять их. Однако, нельзя избегать Шерлока вечно. Существует не так много угроз, на которые реагирует Британское Правительство, и детектив знает обе. Стоило ему заикнуться о наркотиках, как неотложные дела политика и его бесконечные причины исчерпали себя. «Можешь приехать завтра». «И ты будешь дома?» Прошло несколько непростительно долгих минут, прежде чем Майкрофт ответил утвердительно.***
На первый взгляд всё было по-прежнему. Но Шерлок не просто так стал единственным консультирующим детективом в мире, он кожей ощутил, что всё в этом доме переменилось, ибо переменился его владелец. Более всего Майкрофт опасался, что его уличат в небезразличии, а теперь у Шерлока были все основания предполагать наличие сердца в груди старшего брата. Когда они столкнулись, будто бы случайно, в гостиной, никто не знал, что говорить. Всё, когда-либо имеющее смысл для Майкрофта, было озвучено уже давно; Шерлок же не умел говорить с ним так. — Ты был со мной, когда Эвр забрали, — произнёс детектив, пытливо разглядывая лицо Майкрофта. Тот выглядел уставшим и несколько вымотанным, но ни один мускул на его лице не дрогнул. — Я был с тобой всегда, — отозвался он, тяжело вздохнув. — К чему говорить об этом теперь? Случившееся ничего не меняет. — Это всё меняет, — с нажимом парировал Шерлок, хмуря брови; но ответом ему была снисходительная усмешка. В действительности, их отношения до последнего момента были равнодушными; Майкрофт выполнял обещание и поддерживал в брате стремление развиваться, поддевал его, дабы подтолкнуть к действию. Остроты Шерлока обладали разрушительной силой, они парализовали и обезоруживали любого, но не Майкрофта. Однако, это не значило, что тот не чувствовал болезненных уколов. Разница лишь в том, что Майкрофт готов был пожертвовать своим самолюбием, вопреки всеобщему мнению. По крайней мере, ради Шерлока. Этот разговор ни к чему не привёл, потому как не имел причин состояться. Лишь ощущение детектива, его потребность поговорить с Майкрофтом, заставили его оказаться здесь. Для политика всё было очевидно и до смешного просто, он пережил разрыв с семьёй много лет назад и не имел желания возвращаться к больной теме. Больной она была исключительно для него и только тайно, потому что признаваться в таких вещах Британскому Правительству негоже. Но этот разговор подтолкнул их обоих задуматься к тому, какие отношения между ними теперь. Они не были в полной мере ни братьями, ни друзьями. Положение усугублял и тот факт, что оба брата обладали высоким интеллектом, а подобные вещи всегда влияют на человеческие отношения не лучшим образом.***
Майкрофту потребовалось несколько месяцев, Шерлоку — полгода, чтобы прийти к одному и тому же выводу: какие-то отношения их всё же связывают. Однако, отсутствие подобного опыта ставило их обоих в тупик. Говорить друг с другом об этом братья не могли, с кем-то со стороны — тем более. Иногда, во время посещений Шерринфорда, Шерлоку казалось, что Эвр смотрит на него как-то иначе, что она что-то знает, но из-за постоянного за ней наблюдения он не решался её об этом спросить. Другого выхода не оставалось: им следовало поговорить. На этот раз сопротивлялись оба, но каким-то необыкновенным образом оба и оказались на Бейкер-стрит в тот момент, когда квартира пустовала. И говорить начали одновременно. Сбивчиво, неподобающе громко, чересчур тихо, непозволительно искренне. Им давно следовало обсудить всё, что с ними произошло. — Ты вспомнил тот день, когда Эвр, — и это имя Майкрофт выделял особым тоном, — забрали? —Да, — признался детектив, — очень подробно. — Мне жаль, Шерлок. Я действительно пытался. Это известно им обоим. Майкрофт всегда пытался. Он пытался быть хорошим сыном, внимательным братом, ответственным сотрудником; он прикладывал усилия даже тогда, когда другим дело казалось безнадёжным. Он всегда пытался, и ему часто удавалось. Но в этот раз всё зависело не только от него, и это пугало. Он снова обратился к тому воспоминанию, которое прежде хранил единолично. Шерлок уловил это едва ощутимое колебание воздуха и поддался навстречу, сделал неловкий шаг и впервые за много лет оказался в объятиях Майкрофта. Он и подумать не мог, что это может быть настолько уместно, что он может быть настолько уместным. Когда руки политика сомкнулись за спиной детектива, братья ощутили утраченное чувство безопасности и осторожной взаимности. Ничего больше не произошло — только объятие, бесконечно долгое, крепкое. Им казалось, что оно никогда не закончится, а Майкрофту, — на короткий миг, — будто бы оно никогда и не кончалось. Им предстояло о многом поговорить. Позднее.
