Разноцветная книга

- Джастин, мать твою, просыпайся! – говорю я, кажется, уже в десятый раз, пытаясь сдернуть с него уродливую белоснежную простынь. Он требует, чтобы мы время от времени спали на этом постельном белье, а мне лично кровать из-за него напоминает больничную койку. Это вроде был первый комплект, который он купил, когда переехал в тот крохотный чулан. Бррр, даже вспоминать о нем не хочу. А он так гордился собственной квартирой и простынями этими тоже. Я вообще-то подозреваю, что купил он их в Бик Кью, но спрашивать не решаюсь – уже от одной мысли об этом начинаю чесаться. За прошедшие годы простыни уже порядком поистрепались, но он их любит. И мне не удается его с ними разлучить. Он теперь уже поднаторел в этой игре, зажимает простынь между ногами – и все, не сдернешь. Интересно, сколько раз за последнее время мы с ним разыгрывали эту сцену? Как Лорен и Харди*, честное слово. Бормочет что-то невразумительное, уткнувшись в подушку. Ей богу, я мог бы шашку динамита ему в задницу затолкать, а он бы только перевернулся на другой бок и заснул еще крепче. Я уже пробовал по-доброму – теребил тонкие волоски у него за ушами, дышал ему в шею, надеясь, что это его расшевелит. Он же в ответ, не просыпаясь, шарахнул меня рукой по лицу, задев переносицу и уголок глаза. Ногти-то какие острые! Однажды он мне серьезные увечья нанесет! Я пробовал по-плохому – прижимал к его уху надсадно звенящий будильник, но он только глубже закопался в подушки. Я пытался грозить ему физической расправой, лишением секса – ничего не помогло. Оставался единственный – самый действенный – метод: физически выдернуть его из зоны комфорта. Только стащив с него простыню и увидев воочию его скрюченное, дрожащее в ознобе тело, я могу быть абсолютно уверен, что теперь он, наконец, встанет и выдаст мне порцию своего фирменного утреннего брюзжания. И у него еще хватает наглости говорить, что это я тяжелый человек! Вообще-то Солнышко по утрам тоже не такое уж ясное. Ну что делать, все это входит в распорядок нашего обычного утра – наравне с душем и первой чашкой кофе. Мне вроде как и самому целый день чего-то не хватает, если утром у меня давление на десять пунктов не подскочило, пока я пытался заставить Джастина восстать из мертвых. Я считаю до трех, в последний раз прошу: «Вставай, блядь!», и на счет пять дергаю простынь. Четыре. Пять!.. - Оставь меня в покое! И вот он подскакивает, тянется за своим шоковым одеялком, но я вцепляюсь в простыню так крепко, что костяшки становятся белее ткани. - Встань и сияй, Солнышко, у тебя сегодня большой день. Похмельем будешь мучиться после того, как все закончится, а не заранее, - говорю я, а сам искоса поглядываю на него – как-то подозрительно легко он сдался. - Заткнись, старикашка! Я что, не имею права еще десять минут поспать? Меня два дня наизнанку выворачивало. - Ну а я два дня вытирал то, чем тебя вывернуло, и, тем не менее, уже на ногах. Так-то ты благодаришь меня за труды? Я ныряю в несвежую постель, радуясь, что его алебастровая кожа уже кажется чуть розовее простыней. - Будь начеку. Меня, по-моему, еще может снова начать тошнить, так что лучше не беси меня. Какой он милый, когда капризничает! - Ага, давай, блевани на меня, и я заставлю тебя все вылизать, - ухмыляюсь я. - Фуууу! Брааайааан! Ах, сладчайшие звуки этого его фирменного нытья! И как только ему всегда удается растянуть мое имя до трех слогов? «Брааа-йаа-аан, ну можно, пожалуйста... Брааа-йаа-ааан, ты вообще меня слушаешь?.. Брааа-йааа-ааан, люблююю тебяяя». Такая вот музыка моей жизни. Я всегда могу определить, в каком он настроении только по тому, каким тоном он произносит мое имя. Я прижимаюсь щекой к его лбу и трусь тихонько, пытаясь понять, нет ли температуры. В четверг вечером он явился домой белый, как один из его холстов, и следующие два дня для нас получились чертовски долгими. Ненавижу звуки, которые издает человек, которого выворачивает наизнанку. Особенно, если человек этот – он. Особенно, если в течение двух дней я ничего от него не слышу, кроме этого рыка и слабого: «Брайан». Помочь ему я особо ничем не мог – просто стойко все терпел и вытирал пол. Когда-нибудь же это должно было кончиться. Он вообще-то молодец, отлично держался. - Окажи мне услугу. В следующий раз, как решишь заболеть, сделай это в тот день, когда Люсия приходит убираться. - О, конечно, в следующий раз я все как следует распланирую, - он закатывает глаза. – Может, прекратишь уже притворять, что вовсе не щупаешь мне лоб? Я больной, а не дурной. И термометров не боюсь – в отличие от некоторых моих знакомых. Его голова опускается на обернутую белой наволочкой подушку, угол который я зажимаю между плечом и шеей, глаза закрываются, руки тянутся к моим и пытаются обернуть их вокруг себя. Я отпихиваю его, перекатываюсь на спину, и он тянется за мной, подползает под бок. Он всегда так делает. - По-моему, в этих омерзительных белых простынях завелись паразиты. Наверняка они оттуда пробираются к тебе в кишки – потому ты и заболел. Уебок мелкий! Больно кусается! - Я не стану выкидывать свое постельное белье! – твердо заявляет он. А сам отползает подальше и заматывается в застиранную простыню, как в кокон. - Ладно, к черту простыни, просто вставай. Не каждый день ты официально становишься взрослым. - Не встану, пока ты не извинишься. - За что?! Может, затолкать эту простыню ему в рот – вместо кляпа? - Сам знаешь, за что. Браааа-йаа-аан... То есть, если я сейчас ему не потрафлю, он так и не выберется из постели, а я лишусь своей любимой игрушки? Вот уж на хуй! - Вот уж на хуй! Да у тебя горячечный бред еще не прошел, если ты думаешь, что я стану извиняться за то, что оскорбил твои простыни. - Ты не простыни оскорбляешь, а меня. Просто признай, ты все еще бесишься из-за того, что я заставил тебя на них спать! Он таращится на меня со своей стороны постели, и я показательно вздыхаю. Когда он болен, с ним вообще не сладишь – на все огрызается, и губы вечно надутые. - Прямо не верится, что в такую рань мы уже ругаемся из-за простыней. Может, отложим этот разговор до тех пор, пока ты окончательно не проснешься? - Ты сам меня разбудил! Господи, сегодня, видимо, будет один из тех дней, когда его бесит все, что бы я ни сказал и ни сделал. В итоге он все же поднимется – завернется в свои гребанные простыни и так завалится на диван. Только для того, чтобы чуть позже, когда я окончательно его достану, вернуться обратно в постель. В такие моменты он чувствует себя победителем – прикидывается, будто это мой голос, мои шаги, мои движения так его измучили, что у него просто выбора нет – нужно срочно пойти прилечь. А то у него, понимаете ли, со мной ни минуты покоя нет, такой я надоедливый. И вот он поднимается, заворачивается в свои уродские простыни и, преисполненный чувства собственного достоинства, топает обратно в кровать. Я позволяю ему выиграть, всегда позволяю ему выиграть. Именно так я в свое время и вернул его себе. Сам он, правда, об этом не догадывается. С другой стороны, может, это и правда его победа – всю работу-то приходится делать мне. Вот же говнюк мелкий! - Предлагаю временно наложить мораторий на разговоры о простынях. - Брайан... Знаю, знаю, я не улавливаю сути. А ты как раз хочешь до нее докопаться. Я ужасный бойфренд, жуткий просто, последние два дня только и делал, что заглядывал тебе в ноздри, проверяя, как ты там, дышишь ли еще, и подтирал твою рвоту. А ты любишь эти простыни, потому что сам их купил, и потому, что тебе нравится, что ты можешь заставить меня на них спать. И я соглашаюсь, потому что ты – это ты, и потому что по итогам я все равно всегда тебе уступаю. Все это мне известно. - Джастин, хватит. Пожалуйста? – вот этим последним словом мне удается его утихомирить. Такой нехитрый фокус. - Ну так что там нас ждет такого важного, что ты решил меня разбудить? – негромко спрашивает он, кажется, не особенно заинтересованный в ответе. - Не каждый день тебе исполняется двадцать один. Ты что же, хочешь все профукать и весь день проваляться в постели? Я склоняюсь над ним, опираясь на локоть, вторую руку кладу ему на живот и начинаю смотреть на него тем самым взглядом, который всегда все решает – пристальным таким, из-под полуопущенных век. Он до сих пор так и не научился ему противостоять, каждый раз ведется – себе на погибель. Он смотрит на меня с опаской. В принципе, небезосновательно, конечно. Мои подарки на день рождения уже стали притчей во языцех. Но на этот раз подарок и правда хорош. Он просто пока не знает. - Что ты такое задумал? - Скажем, начинается оно с красной ленточки, а заканчивается мужчиной твоей мечты, - поддразниваю я. Глаза его вспыхивают, давая понять, что если я сию минуту не замолкну, то всю следующую неделю буду спать на полу в обнимку с ебанными белыми простынями. И задницы его мне, искрометному шутничку, полгода не видать, как своих ушей. - Браааа-йааа-ааан... - Не переживай, Солнышко, ты же знаешь, я никогда не повторяюсь. Я быстро его целую – губы еще горчат от рвоты – встаю с кровати и, улыбаясь, смотрю, как он выбирается из-под белой простыни и топает в ванную. Я же тем временем сдираю это вонючее белье с кровати, скатываю его комком и пихаю на дно шкафа – пусть там побудет, пока он его не обнаружит. Никуда мне от этих простыней не деться. Когда я умру, их, наверное, со мной в гроб положат. И Джастин на церемонии будет рыдать – ах, какая чудовищная несправедливость, почему судьба отняла у него самое дорогое – белые простыни! На следующий день рождения, пожалуй, подарю ему новые.