Разноцветная книга

Он откровенно скучает. Сидит с таким видом, будто бы с удовольствием оказался сейчас где угодно, лишь бы не здесь. А лучше всего было бы, если бы я просто оставил его в кровати. Я бы и оставил, но тогда мне еще неделю пришлось бы выслушивать, что ему не пять лет, и что он не желает, чтобы кто-то покупал ему одежду, и что его собственные вещи абсолютно нормальные, и что ему в них удобно, и что я должен научиться принимать его таким, какой он есть. И все это только за то, что я прихватил в магазине рубашку и брюки, которые, как мне показалось, ему пойдут. Вот так просто, без всякой задней мысли. Но Джастин всегда умудряется разглядеть в моих поступках какой-то тайный мотив. Каждый раз выясняется, что я, не прилагая никаких усилий, умудрился ткнуть его в больное место. Ему все кажется, что я хотел бы видеть его каким-то другим, только вслух в этом не признаюсь. Я его не виню, ему со мной и правда непросто. Но пора бы ему прекратить играть в эти угадайки и ждать, что однажды из-под нашей кровати выберется монстр, сцапает его, прожует и выплюнет в холодную безлунную ночь. Нет там никаких монстров, я бы не пропустил. Я знаю, как выглядят монстры, одного каждый день в зеркале вижу. Похоже, единственное, что его сейчас интересует, - это изгиб моей спины. И по тому, как внимательно он разглядывает каждую мышцу, я понимаю, что мысленно он меня уже рисует. Запоминает позу, замечает, как на мое тело ложится свет этих богом проклятых люминесцентных ламп, какой дряблой и несвежей кажется под ним кожа. Я на хуй терпеть не могу примерочные, ненавижу в них раздеваться. Я сам прекрасно знаю, как выгляжу, и мне вовсе не нужно, чтобы кривые зеркала, развешанные тут на каждой стене, лишний раз сообщали мне, что у меня обвисла задница и обозначился живот. А он же, блядь, непременно запомнит каждую гребанную деталь и рано или поздно отобразит ее на бумаге. Чтобы у меня появилось очередное наглядное доказательство того, каким он меня видит. Ну а в этой сраной примерочной он, разумеется, разглядит каждый шрам, каждую морщину, каждую неровность. Каким бы красавцем ты ни был, люминесцентные лампы умудряются уничтожить любой намек на привлекательность, которым ты мог похвастаться до того, как попал под их свет. Не удивительно, что ему скучно – он такое видел уже сотни раз. Я влезаю в брюки, поправляю причиндалы, чтобы они хорошо сели, примеряю по очереди штук семь рубашек разного цвета и каждую отшвыриваю, потому что в свете проклятых люминесцентных ламп все они кажутся одинаково уродливыми. Он ведь художник, должен бы понимать про шутки освещения. Про то, что свет может порой заставить тебя увидеть то, чего в реальности нет. Хотелось бы верить, что он сделает на это скидку, когда засядет где-нибудь с альбомом, чтобы запечатлеть этот момент. Но я знаю Джастина, если в чем он и бывает предельно честен, так это в своих рисунках. Он не позволит себе солгать, и позже, когда покажет мне эту работу, я, конечно же, улыбнусь в ответ и скажу, что она прекрасна. Ну потому что он, черт его возьми, художник, поразительно талантливый художник. И его талант и то, как он умеет им пользоваться, уже само по себе является отдельным видом искусства. По крайней мере, я так считаю. А значит, и этот момент моей жизни будет увековечен, выставлен на всеобщее обозрение. И я не стану ему мешать, не смогу лишить его такого вроде бы простого удовольствия, как рисовать, потому что знаю, что для него тут все совсем не так просто. Для него это способ осознать и запечатлеть какое-то чувство, которое он не может выразить иначе. Такая своеобразная форма общения. Это видно в каждом оставленном им штрихе: вот он ты, Брайан, вот каким я тебя вижу. Иногда в его рисунках сквозит злость, иногда усталость, иногда печаль, иногда счастье, но как бы там ни было, они всегда остаются прекрасны. Как бы ни был уродлив объект, который он изображает, сама работа всегда получается произведением искусства. И я ненавижу это – вот это самое воображение, которое так застит ему глаза, что он не замечает даже, какую отвратную на этот раз избрал себе музу. И то, что его рисунки так искренни, так наивны – и так далеки от реальности. И то, что он лучше убедит себя, что все так и есть, чем станет отображать то, что существует на самом деле. Как он может этого не видеть? Не видеть вон того шрама у меня на спине – на вешалку налетел, когда мне было шесть. Не замечать, что волосы у меня отрастают уже не так быстро? Не обращать внимания, что я уже начал сутулиться? Он должен, должен видеть все это – беспощадные люминесцентные лампы высвечивают каждый изъян, тычут тебя в него носом, чтобы ты никогда не забывал, какой багаж за собой таскаешь. Зачем он каждый раз тащится за мной в примерочную? Его ведь совершенно не интересует одежда, он скучает, ерзает на стуле и только и ищет, чем бы занять голову. Зачем ему это? Что он с этого получит, кроме пары новых рубашек, которые все равно потом будут забытыми валяться в ящике комода? Почему, блядь, ему так интересно рассматривать меня в самом неудачном свете? И постоянно домысливать что-то и множить потом на листках и холстах рисунки, вечно напоминающие мне о том, каким я был раньше. Смотрю, как он сидит в своем углу - такой внимательный, такой сосредоточенный - и не понимаю. Не понимаю, что он такое видит. Как ему удается создать совершенно новый образ, изменив ракурс лишь на одну восьмую дюйма? Как так получается, что ни один его рисунок никогда не похож на предыдущий? Почему у него всегда выходит что-то новое? Почему я в его работах всегда другой – сколько бы раз он ни таращился на меня в примерочной? И что случится, когда он начнет отображать на бумаге то, как я выгляжу на самом деле? Лет через десять. Месяца через два... Когда с его глаз спадет пелена, и он увидит меня, настоящего. Разглядит в свете люминесцентных ламп все мои шрамы, все морщины, теряющий упругость зад. Что произойдет, когда скуку у него начнет вызывать не только моя одежда? Что тогда случится с его рисунками? Он поднимает голову, смотрит в зеркало, замечает, что я наблюдаю за ним, и улыбается. Он всегда так улыбается, когда я попадаюсь. Эта улыбка однажды меня доконает. В ней сразу все – и ехидство, и радость, и гордость от того, что он поймал меня за таким нехитрым занятием, все... И я смотрю на него, только сегодня перешагнувшего двадцатиоднолетний рубеж, одетого в дурацкие штаны цвета хаки, и понимаю, что в мире нет ни одной люминесцентной лампы, что смогла бы смазать красоту этой его улыбки. И сам улыбаюсь в ответ.