Разноцветная книга

Щеки у него полыхают алым. Вот точно такого же оттенка была тогда сыпь на животе у Джейкоба. Моя мать уже спешила к двери, за руку волоча меня за собой – мы опаздывали на очередной конкурс – и на бегу диагностировала сыпь как потницу. «Все будет как по нотам», - заверила она. Какая ирония. Сейчас не так уж жарко, так что Джастину тот же диагноз точно не поставишь. Значит, он смущен. Нет, все еще хуже, ему стыдно. Может, стоило попытаться отсрочить неизбежное и дать ему ночь переспать с его решением? Я ведь не дурак. Я знаю, что разговор, который невозможно провести по телефону, разговор, непременно требующий моего личного присутствия, ничего хорошего не сулит. Что ж, у него, по крайней мере, хватает порядочности стыдиться своего поступка, того, что он разрывает сделку. Наносит мне ущерб. Нет, я не дурак, я просто ненаблюдательный. Я замечаю только то, что необходимо. А на всякие мелочи у меня просто нет времени. Всегда ведь впереди маячит что-то еще ненаписанное, невыученное, несыгранное. Я могу часами разглагольствовать об оттенках звучания, отличающих си-бемоль от ля или до следующей октавы, и не заметить, что за окном уже занялся рассвет нового дня. Моя мама в таких случаях говорила, что я «впадаю в экстаз», и уверяла, что однажды мне удастся затянуть в него за собой весь окружающий мир. Но сегодня явно не тот день, и Джастин точно не готов за мной последовать. Это даже такому ненаблюдательному человеку, как я, заметно с первого взгляда. Чем дольше он говорит, тем ярче его щеки вспыхивают тем жутким алым оттенком, который я так долго пытался забыть. Моя мать тогда, наверное, решила, что Джейкоб просто в очередной раз пытается перетянуть на себя ее внимание. Он же все время прихварывал – и ощущение создавалось такое, будто он делает это нарочно, чтобы вызвать сочувствие, которое в противном случае ему не доставалось. Он вечно орал, пока не заболит горло, или съедал двойную порцию спагетти, а потом жаловался на колики. У матери просто сил не хватало на нас обоих – один ребенок явно одаренный, талант же второго заключается в том, чтобы находить все новые и новые способы отвлечь ее внимание от первого. Да, в меня приходилось вкладывать много сил, и извиняться за это я не буду. Занимаясь спустя рукава, гениальным музыкантом не станешь. И моя мать это понимает. Просто теперь она уже не может вкладываться в меня так, как раньше, с полной отдачей. Я это знаю и потому все жду, когда же в моей жизни появится человек, способный без промедлений и оговорок отдаться экстазу вместе со мной. Наверное, я просто убедил себя, что таким человеком для меня станет Джастин. Ну а кто лучше художника способен был бы понять истинное искусство? Однако же моя неспособность замечать вещи, пока они не шарахнут меня по голове, всегда навлекала на меня неприятности. - Итан? Я и не заметил, что он замолчал. Если честно, перестал вслушиваться в его речь после первого же «Прости». Ведь не так уж и важно, в какие конкретно слова он все это облечет, верно? Все равно сведется все к одному. - Просто скажи, что ты не врал мне все это время. Что вы с ним не... Не знаю, почему мне это так важно. Но от мысли, что я столько времени был круглым идиотом, у меня холодок бежит по спине. И сразу представляется, как он сидел здесь и потешался надо мной, а Джастин радостно хихикал. Лицо его идет алыми пятнами, и я понимаю, что зря сюда пришел, не стоило оно того. Пытаюсь вспомнить мысленно, сколько же раз он пропадал куда-то ночами, сколько раз отводил глаза, рассказывая о том, как прошел день. Все эти мелкие детали сливаются в одну огромную отвратительную ложь, и я вдруг понимаю, что на самом деле не такой уж ненаблюдательный. Просто не хотел замечать. Я и за Джейкобом многого не замечал, никогда особенно и не стремился его узнать. Помнил только, что мы родственники, а значит, нам друг от друга никуда не деться. Трудно было бы представить себе две большие противоположности, чем мы с ним. Разница в возрасте между нами совсем небольшая, но это только усугубляло ситуацию, только сильнее его подстегивало. Я ведь не дал ему и пары лет провести с родителями наедине, явился на свет через 11 месяцев после его рождения и сразу же перетянул одеяло на себя. К тому же я никогда не чувствовал себя младшим братом, и никто так ко мне не относился. По-моему, люди по большей части просто забывали, что Джейкоб старше. Он всегда был менее развитым, к тому же вечно страдал каким-нибудь очередным загадочным недугом. У него постоянно болело горло, и температура была слегка повышена. Микробы как будто сами к нему липли. Так удивительно ли, что в тот день никто из нас не обратил внимания на алую сыпь и небольшой озноб? Впереди маячили еще не одержанная победа, еще не сыгранная музыка. Только когда он потерял слух, я, наконец, заметил, что что-то не так. Он вечно жаловался, что я слишком громко играю, а я только отмахивался - что там Джейкоб мог понимать? И вот в какой-то момент я вдруг понял, что давно уже наяриваю изо всех сил, а Джейкоб сидит в той же комнате и даже не отворачивается. Порой я начинаю думать – может быть, он усилием воли сотворил с собой такое? Нашел, наконец, гарантированный способ привлечь к себе внимание? Решил, что если перестанет слышать музыку, может быть, мы, наконец, услышим его самого? И сейчас, когда я смотрю на Джастина, застывшего передо мной с разинутым ртом, в голову мне лезут те же мысли. Может быть, он считает, что если ему удастся разложить все по полочкам, его разум одержит победу над сердцем? И тогда он уверится, что совершил то, что должен был, и стыдиться тут нечего? Джастина тоже утянуло в экстаз, только экстаз этот - не мой. От меня же он хочет, чтобы я отпустил его, дал ему ухнуть в него с легким сердцем. Что ж, если это то, что ему нужно... Пусть никто потом не говорит, что я не внимателен к нуждам других... - Итан, ты должен понять кое-что, - вот уж нет, ничего я не должен. – У нас с Брайаном все... сложно. Оно не заканчивается, но и не приводит ни к чему. Мы просто ходим и ходим по кругу. - То есть ты врал. И все это время с ним трахался. Он ведь об этом пытается мне сказать, ничего не говоря напрямую, верно? Что ж, раз он не может выговорить эти слова, я проявлю благородство и произнесу их вместо него. Дам ему повод уйти, не оглядываясь. Поверить не могу, в какую драму превратилась моя жизнь. У меня нет времени на подобную чушь. Все свои недомолвки он может оставить для Брайана. Пусть хоть до конца жизни общаются на языке жестов, как дрессированные шимпанзе. Я даже парочке основных мог бы их обучить. К несчастью, в полном объеме я азбуку глухонемых так и не освоил. Эти два идиота даже не понимают, что пренебрегают величайшим даром – способностью говорить и слышать. - Почему-то мне кажется, что ты весь наш разговор сводишь к Брайану. Должен признать, меня прямо восхищает его способность уходить от темы и переводить стрелки. - Потому что именно к нему вся эта история и сводится. За все время, что мы знакомы, ты ни разу не сказал и не сделал ничего такого, что бы меня в этом разубедило. Разве не ты мне твердил, что в постели у вас все было прекрасно, это вне ее вы никак не могли договориться? Ну так вот, знаешь, что? – алый на его щеках бледнеет, уступая место мучнисто-белому. - Ни хрена не изменилось! Он по-прежнему хуй, а ты по-прежнему круги наворачиваешь, не понимая, как же так вышло, что ты языком к нему прилип. Экстаз – это самая естественная форма существования. Та стадия восторга, которую невозможно осмыслить или передать словами. В такие моменты ты словно переносишься на иной уровень бытия. Больше не думаешь, не чувствуешь. Ты словно попадаешь в другое измерение, в котором тебе дается куда больше, чем обычная человеческая способность мыслить и ощущать. Все твои органы чувств словно схлестываются вместе, закручиваются в неистовом вихре, но при этом у этого хаоса есть какой-то высший смысл. Тебя трясет, как в лихорадке, порой чувствуешь, как вдоль позвоночника скатывается капелька пота. И все, что у тебя остается в этот момент – вот этот самый экстатический миг, ты не помнишь, что было с тобой раньше, не думаешь о том, что станется после, существует только здесь и сейчас. Это ощущение мне хорошо знакомо, меня часто уносило в этот безумный вихрь после того, как я играл несколько часов подряд, в кровь стирая пальцы. Играл и играл, отчаянно надеясь, что в какой-то момент Джейкоб хотя бы вздрогнет от особенно громкого звука. И все же игра так захватывала меня, что, в конце концов, я просто переставал понимать, где нахожусь, и даже если бы Джейкоб как-то отреагировал на музыку, я бы этого не заметил. Потому что экстаз обрушивается на тебя, сшибает с ног, это мощь такой силы, что контролировать ее ты не можешь – это она контролирует тебя. И порой я задаюсь вопросом – что, если Джейкоба в свое время тоже сбил с ног такой вот бешеный экстаз, что, если его захватило и понесло, и он позволил этой завладевшей им силе проникнуть в его тело? Что, если я мог вовремя заметить это и предотвратить последствия? Знаю, Джастину никогда по-настоящему и не удавалось вырваться из своего собственного экстаза, он просто научился держать его в узде, хотя бы временами. Мне это никогда не удавалось, а Джейкобу учиться такому было бы уже поздно. Но в целом Джастин так же беспомощен перед этой стихией, как и я. Как бы он ни пытался противиться ей, действовать разумно и взвешенно, все равно кончится в итоге одним. Экстаз порождает непреодолимая тяга. И тебе ничего не остается, кроме как уступить ей. - Знаешь, я не был уверен, что хочу с тобой это обсуждать. Но теперь я рад, что мы поговорили. Я и не знал, что ты так плохо обо мне думаешь. Вот спасибо! Он даже из вежливости не желает притвориться, будто раскаивается в том, что натворил. Наверное, не стыдился бы и алой буквы «А»* на груди. Считает, что вел себя самым естественным образом, и ждет, что я проявлю понимание. А я и в самом деле его понимаю. Не хотел бы, но понимаю. - Надо мне было еще в первый раз, когда ты приполз ко мне плакаться, послушаться интуиции. Ну что ж, буду знать теперь, что не стоит подбирать мусор на улице. А то есть у меня такая дурная привычка, ну ты в курсе. А в итоге никогда не знаешь, что домой притащишь. Он ведь западает на ублюдков, верно? Что ж, если это то, чего он хочет, если это то, от чего у него встает... Если это то, что поможет ему уйти, не оглядываясь, да будет так. И все же это страшно раздражает. Я не уступаю людям. Если я уделил человеку часть своего времени, значит, он чертовски того стоил. И мне вовсе не нравится думать, что я совершил огромную ошибку и потратил часть своей жизни на пустышку. А еще я бешусь, потому что пиздец, как ревную. Не Джастина к Брайану, не Брайана к Джастину. Я ревную к Брайану и Джастину. Отчаянно завидую тому, что их связывает. Вот этому ощущению, когда ты так западаешь на человека, что уже не можешь понять, где заканчиваешься ты и начинается он, и постепенно осознаешь, что, в общем-то, и не против такого положения вещей. У меня никогда и ни с кем такого не было. И почему-то мне кажется, что если бы оно появилось, я бы перестал нервничать из-за бытовой ерунды и смог сосредоточиться на самом главном. На музыке. Я же зачем-то продолжаю открываться перед людьми, которые не отвечают мне взаимностью. А потом что-то отнимает их у меня. И только когда они исчезают из моей жизни, я начинаю осознавать, что их вовсе и не тянуло ко мне так же сильно, как меня к ним. Джейкоба музыка никогда не привлекала так, как меня и маму, даже в те времена, когда он еще мог ее слышать. Он закрылся от нас задолго до того, как потерял слух. При этом он так старался привлечь к себе всеобщее внимание, так яростно кричал «Волки! Волки!», что его настоящей болезни никто не заметил. Никто не понял, что на этот раз волк действительно напал на него, даже когда он догнал нас с мамой у порога, обагренный алой, как кровь, сыпью. Что же, в итоге он получил, что хотел, больше ему не приходится слушать мою музыку. Иногда бывает, я играю часами напролет, все надеясь достучаться до него. Даже если в этот момент он и находится за много миль от меня, я как-то смутно надеюсь, что музыка пробьется к нему и там. Если бы я только знал, что тем самым верну ему то, что однажды у него отнял, я в жизни не сыграл бы больше ни ноты. Как же невыносимо мне осознавать, что внутри у Джастина живут прекрасные звуки, но он понятия не имеет, что с ними делать. Я ненавижу Брайана, ненавижу за то, что он все время меняет темп и манеру игры, а Джастину приходится под него подстраиваться. Я ненавижу их обоих – за то, что ни разу еще не смог написать пьесы, в которой звуки следовали бы друг за другом так же ладно, как эти двое – даже когда они сбиваются с ритма. Я ненавижу себя – за то, что смычком могу продержать ноту целых пять минут, отношения же у меня длятся не дольше десяти. Всегда приходится жертвовать чем-то. Кем-то... Чаще всего, мной. - Я, блядь, не обязан перед тобой оправдываться! – Это верно. Он не обязан. – Я сам знаю, что между нами было. – В нем начинает медленно разгораться ярость. – Мне просто нужно было время, чтобы во всем разобраться. - А со мной, значит, очень удобно было зависать, пока ты «во всем разбирался». Что ж, по крайней мере секс был хорош. Хоть что-то. Не могу с собой справиться. Честно стараюсь поступить правильно и проститься с ним по-доброму. Но что-то внутри так и подначивает меня сделать так, чтобы он почувствовал себя таким же идиотом, как и я. Почувствовал, что его просто использовали. Он смотрит на меня вызывающе. И я вижу, что его уже захлестывает волна экстаза. - О да, секс был хорош. Мы сегодня весь пол потом залили. Ой, прости, а ты про наш с тобой секс говорил? Ну вот, если в какой-то момент он и испытывал передо мной чувство вины, теперь с этим покончено. Я же говорил, инстинкты всегда побеждают доводы разума. Брайан должен бы на коленях меня благодарить. Я мог бы написать ему тысячу симфоний, но услышал бы он лишь отдаленный шорох морских волн. - Надеюсь, однажды ты поймешь, какие же вы двое наглухо ебанутые. И знаешь что? Спасибо тебе! Я очень рад, что больше мне не нужно ковыряться в этом говне. - Отлично! Я тоже от этого в восторге! Ну все, я официально изгнан из его головы. Наверное, это знак, что мне пора уходить. Судя по выражению его лица, он все же сожалеет, что все повернулось вот так. Что ж, и на том спасибо. Все мы порой говорим и делаем вещи, о которых пожалеем впоследствии. А потом страстно желаем найти способ изменить прошлое, забрать назад неосторожные слова, загасить в зародыше нежеланные чувства. И осознав, что это невозможно, сломя голову бросаемся заглаживать былые ошибки. Но что бы мы ни сделали сейчас, стереть эти моменты из прошлого уже не сможем. Мы лишь совершаем новые поступки, надеясь, что это как-то загладит память о старых. И новый экстаз сшибает нас волной, возносит на гребень, чтобы потом сбросить вниз. Нам же остается лишь набираться сил, подниматься и проходить все тот же круг снова и снова. Что же, наверное, так будет лучше для нас обоих. В конце концов, впереди ведь еще маячит непрожитая жизнь, ненайденная любовь и... несыгранная музыка.